Орлов не шевелился. Ледяной, безупречно собранный, он казался монолитом, который не способны пошатнуть никакие бунты. Алексей IV потёр пульсирующие виски, и негромко произнес:

— Расскажите, что вы обнаружили в горах, граф.

Ответ Орлова был как всегда чётким и информативным.

— Данные были зашифрованы, но мы сумели вычислить еще несколько ячеек Прометея, с которыми велась связь.

Император замер, ожидая продолжения. Алексей IV нахмурился. Ему отчаянно требовалась победа — громкая, неоспоримая, способная разом заткнуть пасть тем, кто перешёптывается за его спиной.

— Это всё? — в голосе Государя проскользнуло едва скрываемое разочарование.

— Да, Ваше Величество. Приняты соответствующие меры. Мы распутываем этот клубок, но сеть растёт слишком быстро. Им симпатизируют, им дают деньги, поставляют оборудование и оружие.

Слова Орлова падали тяжело, словно могильные плиты. Кто-то смел спонсировать террористов прямо под его носом. Алексей IV подался вперед, впившись пальцами в подлокотники кресла. В его глазах на мгновение вспыхнула лазурные искры.

— Кто? Мне нужны имена!

Орлов слегка склонил голову, демонстрируя безупречную покорность, но его голос оставался ровным и сухим. Он слишком хорошо знал цену словам в этих стенах.

— Они не оставляют улик. Это не дворовый бунт, это игра высшего уровня. Я не удивлюсь, если Прометей — агент иностранного влияния. Также у меня есть… одно предположение.

Император насторожился. Когда глава Тайной Канцелярии говорил о «предположениях», за этим обычно следовали аресты и громкие опалы. Алексей IV приготовился услышать худшее.

— Какое?

Орлов выдержал секундную паузу, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах, и посмотрел Государю прямо в глаза.

— Ваше Величество, высказанная мной гипотеза может быть сочтена оскорблением.

— Говори прямо, Орлов.

Глава Канцелярии не отвел взгляда. Он произнес лишь два слова, но они прозвучали как смертный приговор:

— Белый Лев.

Император опешил. Прозвище светлого князя Нарышкина резануло по слуху больнее пилы. Пальцы Алексея IV бессильно соскользнули с подлокотников, а в горле встал колючий ком. В груди, прямо под рёбрами, мгновенно вспыхнула и разрослась гнилая, черная, совсем не православная зависть — та самая, что выжигала его изнутри годами.

Алексей ненавидел Нарышкина. Не так, как ненавидят опасных врагов, а той особенной, ядовитой ненавистью «Среднего» человека к безупречному божеству. Белый Лев был идеален. С его величественной седой гривой, с даром Провидца, с этой его чертовой, сводящей с ума легкостью.

В памяти Императора всплыл тот проклятый вечер пять лет назад. Юбилей Императрицы. Роскошный бал в Зимнем саду, сотни свечей, аромат орхидей и хрустальный звон бокалов. Алексей тогда чувствовал себя истинным триумфатором, стоя рядом с сияющей супругой. Но всё превратилось в фарс одной-единственной фразой Светлого князя.

Когда подали коллекционное фанагорийское вино, Нарышкин, выждав секунду, пока Император поднесет кубок к губам, вдруг поднялся. Его громкий, бархатный голос мгновенно заставил смолкнуть весь зал.

«Ваше Величество, в знак абсолютной преданности моему Государю и в память о древней традиции наших предков, позвольте мне просить вас разделить со мной эту чашу», — произнес Лев, с наивысшим почтением протягивая свой кубок и плавно забирая кубок Алексея.

Алексей тогда опешил, но протокол требовал принять этот древний жест верности. Они обменялись чашами. И в ту же секунду Нарышкин, сжав императорский кубок в пальцах, вдруг «слабо» охнул и уронил его на паркет. Тяжелое серебро звякнуло, густое темное вино всплеснулось на белом мраморе и… на глазах у всей высшей знати зашипело, выедая лак.

Никакого грандиозного заговора родов. Никакой политики. Обычный глупый, слепой от ревности младший лакей — выходец из обедневших дворян, безответно влюблённый в Императрицу и решивший убрать «досадную помеху» в лице её мужа. Позорно, тупо, грязно.

Но Нарышкин! Он не просто спас Государя от нелепой смерти. Он сделал это так красиво, что весь двор до сих пор чествовал величественного Светлого князя, чья «случайная неловкость» и безупречный инстинкт уберегли Империю. Нарышкин тогда лишь склонил голову в глубоком поклоне, но в его глазах Алексей чётко прочитал: «Ты жив и сидишь на этом троне только потому, что я забрал у тебя тот кубок».

Каждая «безупречная служба» Льва была для Алексея публичной пощечиной. Великие предки с портретов смотрели на него с укором, а Нарышкин — с вежливым, почтительным сочувствием. И от этого сочувствия Императора тошнило.

Голос Государя дрогнул, но в нём прорезались опасные, истеричные нотки:

— Как Нарышкин может быть с этим связан?

— Он явно ведёт свою игру и делится с вами не всей информацией, — Орлов сделал едва заметное ударение на слове «всей», заставляя Императора усомниться в преданности своего старого советника. — Нарышкины веками прикрывали Империю от подобных… оказий. Ведь так?

Император согласно кивнул. Да, это была историческая правда, непреложный факт, на котором строилась безопасность трона. Нарышкины всегда были щитом. Но именно этот щит сейчас мог превратиться в меч, занесенный над головой правящей династии.

— Как получилось, что светлый князь не предупредил вас о появлении террористической организации? — вопрос Орлова попал точно в цель, бередя застарелые страхи и подозрения Алексея IV.

Император погрузился в размышления.

— Он говорил…о времени тяжелых потрясений. О том, что грядет…

— Общие фразы. Такие может пускать шарлатан в ларьке у вокзала, — безжалостно отрезал Орлов, разбивая авторитет Светлого князя в пух и прах.

Император задумался, взвешивая аргументы графа. Логика Тайной Канцелярии была циничной, но безупречной. Провидец такого масштаба не мог не заметить подготовку к масштабному заговору. Алексей IV медленно кивнул Орлову, разрешая продолжать.

— Также отмечу эту его личную просьбу, — Орлов позволил себе едва заметную, ядовитую усмешку. Глава Тайной Канцелярии подался чуть вперед, понизив голос до доверительного полушепота, словно наступал на самую свежую рану Государя. — Вы ведь тогда пошли у него на поводу. Подписали указ о присвоении Ивану Токареву статуса студента МВМА.

Алексей IV поморщился, чувствуя, как внутри снова закипает досада. — Светлый князь сказал, что сия мелкая деталь важна, и что песчинка повлияет на общий расклад, — упрямо повторил Император, пытаясь защитить своё решение.

— Песчинка? — Орлов тихо, сухо кашлянул. — Ваше Величество, вы бросили этот булыжник прямо в хрустальный замок высшего дворянства. Рода до сих пор ропщут. Плебей, у которого даже предков дальше третьего колена не найти, теперь сидит в одной аудитории с их детьми! Это не просто указ, Государь, это прецедент. Вы своими руками подточили многовековую иерархию родов, на которой держится трон.

Граф сделал паузу, давая императорскому тщеславию полностью впитать эту горечь, и добил:

— И ради чего? Ради туманных намеков Белого Льва? Это не песчинка, Ваше Величество. Это пощёчина опоре вашего трона, и вы это прекрасно знаете. А когда опора трона шатается, корона может ненароком упасть.

Слова Орлова словно выбили пол из-под ног государя. Император устало потер лицо руками, понимая, что загнан в угол. Нарышкин вел свою игру, «Прометей» выводил народ на улицы, а он, самодержец, не понимал, что делать.

— Что вы предлагаете? Я так понимаю, против Льва у вас нет доказательств, кроме домыслов?

— Доказательств нет. Пока, — Орлов выпрямился, и в его голосе снова зазвучала железная уверенность человека, который уже нашел выход из тупика. — Но можно убить двух зайцев одним выстрелом.

Император поднял голову. В его уставших глазах вспыхнул слабый огонек надежды. Он был готов ухватиться за любое решение, которое вернёт ему контроль. Докажет всем, что он — истинный Романов.

— Слушаю, — проговорил Император.