В гневе наследник престола был воистину страшен. На войне Николай не знал компромиссов — все возникающие узлы он разрубал наотмашь, безжалостно заливая поля сражений кровью. О его бесчеловечной ярости, непреклонности и готовности идти напролом складывали легенды. Солдаты знали, что Цесаревич без колебаний бросит полки в самый ад, но сам пойдет в первой шеренге, не щадя ни себя, ни подчиненных.

И сейчас этот сокрушительный катарсис войны готов был обрушиться прямо в Оливковом кабинете.

Никто не смел прерывать Цесаревича на полуслове.

— Да как ты смеешь? — тихо, с угрожающей хрипотцой протянул Николай. — Орлов, пока ты ищешь ниточки и играешь в аналитику, столица пылает. Власть — это сила! Власть — это когда бунтовщик видит гвардейца и ссытся в штаны от одного вида мундира!

— Настоящая власть не орёт на площади и не размахивает железками без ума, Николай Алексеевич. Настоящая власть делает так, чтобы враг исчезал до того, как успеет обнажить клинок, — Орлов смотрел на Николая так, словно перед ним стоял не разъярённый двухметровый исполин, а лишь очередной порыв осеннего ветра. Ни один мускул на лице графа не дрогнул. Орлов слишком часто вглядывался в бездну, чтобы бояться чужого гнева. Пусть даже это гнев наследника.

Усы Николая дёрнулись, а в глазах вспыхнул азарт хищника, наткнувшегося на хитрую жертву. Цесаревич встал к Орлову почти вплотную и буквально прожигал его взглядом.

— Ты называешь мою гвардию бесполезной железякой?

— Я считаю, Ваше Высочество, что тысяча ваших солдат бесполезна против идеи, брошенной в нищую толпу, — Орлов не отступил ни на вершок. Он смотрел прямо в налитые кровью глаза наследника. — Вы хотите выжечь проспекты, чтобы заставить их бояться. Но страх рождает неподчинение. Страх рождает бешенство. Вы привезёте а город танки, а получите бунт, который не остановит ни один ваш полк. Империей нельзя управлять как штурмовым батальоном.

— Не учи меня управлять тем, что завтра станет моим! — рявкнул Николай, и его баритон загудел в высоких сводах. — А может хватит тебе прятаться за бумажками, Орлов? Пойдём во двор. Прямо сейчас. Без титулов. Два клинка. Посмотрим, спасёт ли тебя твой острый язык, когда я буду спускать с тебя шкуру!

Апраксин тихо охнул. Вызов Цесаревича на дуэль прямо в присутствии Государя казался чистейшим безумием.

Аристарх Валерианович же наблюдал за беседой как опытный гроссмейстер. Он распознал игру Орлова, но не понимал до конца, к чему ведёт граф.

Орлов лишь склонил голову — с безупречной вежливостью человека, для которого смерть давно стала привычной работой.

— Почту за честь, Ваше Императорское Высочество.

Николай ждал чего угодно: что Орлов начнёт лебезить, сошлётся на устав, судорожно бросит взгляд на Государя, ища защиты у трона, или замямлит о субординации и высшей государственной целесообразности. Николай привык к этой реактивной чехарде паркетных чиновников. В его мире люди, обвешанные орденами и бумажками, при виде обнажённого металла превращались в слизней. Они умели судить, распоряжаться чужими судьбами из кабинетов, но мгновенно теряли костную структуру, едва запахнет жареным.

Но готовность главы Канцелярии без раздумий встать под сталь… Она подействовала как холодный, резкий удар под дых.

«Он даже не моргнул, — пронеслось в голове у наследника. — Да чёрт возьми, он даже ждёт этого боя!».

Николай, пробивавший лбом вражеские редуты и смотревший в глаза сотням врагов, умел распознавать блеф. Блеф всегда оставляет едва заметный след — сухой шелест дыхания, непроизвольное напряжение пальцев, микроскопическую паузу перед ответом. У Орлова этого не было.

Орлов стоял перед ним в абсолютной физической и ментальной форме. Графу едва перевалило за сорок — для чиновника такого ранга возраст почти юношеский. Он не собирался торговаться. Он просто принял вызов. Спокойно, буднично, словно ему предложили отпить чаю из фарфоровой чашки, а не поставить свою жизнь против разъярённого наследника престола.

Ярость, ещё секунду назад застилавшая глаза багровой пеленой, начала стремительно остывать, уступая место воинскому азарту.

«Он не паркетная крыса, — Николай фиксировал это ощущение глубоко внутри, словно вбивая стальной стержень в камень. — Он не прячется, не ищет защиты. Он сам — охотник.»

Орлов больше не казался ему помехой или заплесневелым бюрократом. Николай увидел перед собой идеальный инструмент государственного механизма. Страшный, невидимый и незаменимый. Убивать его было нельзя. Но и давать заднюю прямо здесь Цесаревич не собирался — вызов брошен, и проверить графа в деле лично стало вопросом чести.

Николай на месте развернулся к ректору академии, хищно прищурившись:

— Аристарх Валерианович, побудете нашим секундантом?

— Как прикажете, Ваше Высочество, — ровно произнес Аристарх Валерианович, склонив голову. — Вот только…

— ХВАТИТ! — голос Императора Алексея IV не просто прервал спор — он обрушился на присутствующих ментальной волной.

Его фамильный дар, хоть и уступал силе наследника, сейчас, подогретый уязвленной гордостью и чистой яростью, заставил всех замолчать. Каждое слово физически давило на барабанные перепонки. С портретов на стенах на него смотрели великие предки, и Алексей IV остро ощущал, как глубоко внутри него разрастается удушающая обида. Его советники вели споры у него перед носом так, будто он сам был пустым местом.

За дверями роскошных столичных ресторанов, в закрытых чатах и в грязных подворотнях рабочих окраин его за глаза звали одинаково — Алексей Средний. На фоне Петра Великого, Александра Освободителя или Ивана Грозного, чьи тяжёлые взгляды сурово сверлили его с портретов в Малом кабинете, он выглядел удручающе обычным. Этот неофициальный титул бесил Императора до судорог в челюсти, до содранной кожи на кулаках после ночных тренировок в спортзале. Он ненавидел слово «посредственность». Каждая его вспышка гнева, каждый неоправданно жёсткий указ или капризное кадровое переименование были лишь отчаянной попыткой вытравить из истории это прозвище и доказать родам, что в его жилах течет точно такая же лазурная, грозная кровь, как и у основателей Империи.

Император угрожающе медленно поднялся со своего кресла. Губы сжаты в тонкую линию.

— МОЛЧАТЬ! — выкрикнул он, и от этого крика мелко зазвенели хрустальные подвески на люстре, преодолевая даже блокировку часов. — Устроили базар! Вы — высшие чины Империи! Столпы престола! А ведёте себя как площадные торговцы! Один дрожит над отчетами, второй рвётся равнять с землей собственный домен, третьи сводят личные счеты!

Алексей IV угрюмо оглядел зал. Цесаревич Николай нехотя опустил глаза и выпрямился по стойке «смирно». Апраксин вжался в кресло, Разумовский изучал картины на стене. Только Орлов стоял неподвижно, соблюдая субординацию, но не отводя ледяного взора.

— Граф Апраксин, готовьте план оцепления силами полиции, без привлечения регулярных частей. Николай Алексеевич — вернитесь в расположение полка, и не смейте делать ни единого движения без моего личного указа. Ослушание сочту за измену. Граф Разумовский — занятия приостановить, пока академия не будет вычищена от шпионов. Отвечаете головой и титулом. Выполнять.

Кабинет начал стремительно пустеть. Участники совещания выходили, строго соблюдая старшинство и отвешивая Императору глубокие, церемониальные поклоны. Апраксин выскочил первым, за ним спешно последовал Аристарх Валерианович, глубоко поклонившись.

Николай не скрывал своего недовольства. Уходя, он размял шею и широкие плечи, словно показывая отцу свою готовность решить любой вопрос силой.

Император тяжело опустился обратно в кресло, словно из него разом выпустили всю силу. Он поднял взгляд на почти покинувшего кабинет главу Тайной Канцелярии.

— Орлов, останься, — негромко сказал Алексей IV, потирая виски, где уже зарождалась мигрень. — Садись. Рассказывай, что мы упустили.

Когда двери захлопнулись, Оливковый кабинет погрузился в тишину, которую так жаждал Император. Его недавняя ярость угасала, оставляя горький привкус усталости. Сколько он сегодня спал? Спал ли вообще?