Всё как в тумане. Всё серое, безвкусное и пустое. Аксель посмотрел на свои ладони, испачканные чужой кровью. Зачем теперь всё это? Зачем эта победа? Линия её судьбы оборвалась окончательно.

— Вы отстранены, лейтенант.

Гул в голове Нарышкина резко отступил. До Акселя наконец дошёл смысл слов командира.

— Отстранён? — голос Акселя сорвался. Он сделал шаг вперёд, нагло нарушая рамки придворного этикета. — Мы выполнили задачу! Заложник спасён!

Орлов буквально выжигал Акселя взглядом. Угольный композит штурмового доспеха иссечен каменной крошкой, баллистический плащ выгорел до кевларовой основы — на лейтенанта глядел сам дух возмездия.

— Вы позволили эмоциям повлиять на выполнение боевой задачи, Нарышкин, — отчеканил граф. — Последствия — тяжёлые потери. Вы — потомственный прорицатель. Наследник великого дара. Но вы были слишком увлечены беседами с младшим лейтенантом Долгоруковой. Ведущая машина сбита, треть сил уничтожена на подлете. Бунтовщики ждали нас, а вы спали.

— Но я… — выкрикнул Аксель, чувствуя, как внутри закипает бешенство.

— Во время штурма туннелей вы собрали все ловушки и засады, — Орлов безжалостно перебил его. — Спецназ зажимали в углах как щенков. Асия Долгорукова погибла, потому что закрывала ваши слепые зоны. Исходя из этого, лейтенант, у меня есть только два вывода. Либо вы окончательно потеряли компетентность как офицер Тайной Канцелярии. Либо вы — предатель, сливший операцию «Прометею».

Последнее слово ударило Акселя под дых сильнее кумулятивного снаряда. Предатель?! Он, Нарышкин, чей род ковал фундамент этой Империи?!

— Да как вы смеете! — заорал Аксель, теряя остатки дворянского самообладания и брызжа слюной. — Мой отец… мы проливали высшую кровь за эту корону веками! Я самолично рвал глотку бунтовщикам! Если бы не мой дар, мы бы вообще не выбрались из той западни!

— Молчать, лейтенант! — Орлов жестко оборвал его речь.

Взгляд графа словно обрёл физический вес. Волна опасности, хлынувшая от Орлова, заставила Акселя буквально подавиться следующим словом.

— Все детали данного провала мне ещё предстоит выяснить. Доказать факт предательства я пока не могу. И я искренне надеюсь, Нарышкин, что я не прав. Что вы просто потеряли хватку, слюняво увлёкшись девчонкой. Но ваша безалаберность уже стоила жизни множеству хороших людей. Зачем мне прорицатель, который дальше своего носа не видит? — каждое слово Орлова словно забивало гвозь в крышку гроба Акселя — Вы отстранены от любых операций. Задерживать я вас не буду. Но и пределы столицы попрошу не покидать до окончания внутреннего расследования. Свободны.

Граф развернулся к Нарышкину спиной, давая понять, что разговор окончен.

Клокотавшее в груди Акселя пламя ярости сменилось пепельным бессилием несправедливости. Не осталось ни злости, ни гордости древнего рода. Только пустота.

Его штурмовые ботинки зашаркали по гранитной крошке, уводя прихрамывающего прорицателя прочь из этого проклятого зала.

У стены, вдали от погрома, под мертвенным светом аварийной лампы одиноко стояло кресло-коляска.

Княжич Тимур Юсупов казался куклой, слепленной из воска. Его утонченное лицо, привыкшее к прохладе загородных резиденций, сейчас было заляпано копотью. Силиконовая мембрана кислородной маски на каждом прерывистом вдохе с противным, механическим свистом залипала на бледных губах.

Он дышал. Он был жив.

Потомственный дар, который должен был сделать его великим, сейчас привычно жёг грудь под ребрами, напоминая о том, почему высший свет уже давно списал его со счетов.

Вокруг него больше не было стен, пахнущих лилиями. Исчезли шорох накрахмаленных халатов сиделок и вечный контроль матери, превратившей родовое поместье в самую роскошную тюрьму на свете.

Это было его первое путешествие за пределы стерильного рая. Первый шаг во «взрослую жизнь», о которой княжич втайне мечтал, глядя в окна поместья. Судьба обошлась с ним со злой иронией. Вместо степных просторов и руин древности, которые особенно манили дух княжича, его ждал сырой бетон горного бункера террористов. Вместо услужливых лакеев — люди в бронежилетах, чей мир насквозь пропитался порохом, дешевым табаком и близкой смертью.

Каждый вдох давался Тимуру с трудом. Ему должно было быть страшно. Пальцы до сих пор мелко дрожали, храня память о пережитом ужасе, о чужих криках и о том, как грубо его коляску волокли по каменному полу. Но вместо страха парень находил…азарт.

Его тёмные, вечно уставшие глаза с затаённым интересом провожали оперативников.

Здесь, в этом грязном, залитом кровью воинов бункере, Тимур впервые почувствовал себя… настоящим. Копоть на лице казалась не грязью, а пеплом его прежнего, искусственного мира.

Какая-то дремавшая доселе часть его существа упивалась этим моментом. Она с болезненным наслаждением втягивала едкий запах гари. Она с жадным интересом фиксировала каждое движение бойцов. Тимур, годами созерцавший лишь плавные, отрепетированные жесты слуг, завороженно следил за их хищной пластикой, за тем, как слаженно они перемещались по захваченному бункеру.

Ни фанатики из «Прометея», ни штурмовики Тайной канцелярии не имели ничего общего с его домашней, вышколенной гвардией. Те, изнеженные высокими жалованьями, носили парадные мундиры, начищенную до блеска броню и благородно клялись защищать покой господ. «Защитнички…»

Здесь же, в полумраке бетонных коридоров, сошлись совсем другие создания. С обеих сторон это были лютые, выращенные для убийства цепные псы, готовые без раздумий рвать друг другу глотки ради выполнения приказа. В их движениях не было благородства, только звериный оскал. И именно эта грязная, беспощадная правда заставляла сердце Тимура биться чаще.

И когда до ушей парня долетали полные первобытного ужаса и ярости крики террористов… он радовался. Чужая агония и крах тех, кто считал себя хозяевами его жизни, отзывались в его груди странным, вибрирующим торжеством.

Внезапно грудь Тимура сдавило особенно сильно. Горло обожгло лающим кашлем.

Силиконовая мембрана маски бешено защелкала, свистя и захлебываясь. С каждым спазмом под ребрами вспыхивала невыносимая, режущая боль. С трудом отвоеванный воздух снова стал дефицитом. Голова закружилась, а перед глазами поплыли чёрные мушки.

Вместе с кашлем из него разом испарилась вся минутная гордость. Какое ему дело до «цепных псов» и дикого мира? Княжич малодушно сжался в своем кресле, до боли зажмурив глаза. Всё, чего ему хотелось в эту секунду — это оказаться дома, в мягкой и тёплой постели.

Граф Орлов неспешно приблизился к инвалидному креслу. Тяжелый взгляд, пару минут назад буквально выжигавший Нарышкина, заметно потеплел. Граф плавно опустился на одно колено. Он сделал это намеренно — чтобы их с Тимуром глаза оказались на одном уровне.

Тимур слабым движением сдвинул край кислородной маски. Дыхание его оставалось рваным, прерывистым, а на бледных щеках из-за лихорадочного жара горел нездоровый румянец.

— Благодарю вас, граф, — с трудом, сипя, выговорил Юсупов. — Я знал… знал, что меня спасут. Простите за это… постыдное зрелище.

— Ваше Сиятельство. Ни Корона, ни я не смеем требовать от вас невозможного, — вкрадчивый голос Орлова успокаивал. — Вы выдержали удар чудовищной силы. Как вы себя чувствуете?

— Сносно, — Тимур едва заметно наклонил голову, благодарный за проявленную деликатность.

— Ваш отец гордился бы вашей стойкостью, — Орлов ответил полным глубокого уважения поклоном.

— Но мне, как главе ведомства, необходимо восстановить картину случившегося, — в голосе Орлова прорезалась сталь; теперь он ловил малейшее изменение в лице собеседника. — Ваше Сиятельство, я понимаю, как тяжело ворошить прошлое, и все же прошу вас: расскажите, что произошло. Как нападавшие проникли в поместье? Как им удалось вывезти вас? Важна любая деталь, каждая ничтожная мелочь.

Вдох Тимура перешёл в надсадный кашель. Юноша прижал к губам тыльную сторону ладони, беззвучно содрогаясь и пережидая приступ.