Иван замер, прислушиваясь к ощущениям. Ничего не происходило. Лазурь молчала. «Но ведь амулет Орлова тоже молчал, а в итоге сработал. Значит, надежда есть», — Иван уверенно сжал пальцы в кулак.

— Ну что, господа хорошие… — произнёс он, глядя сквозь залитое дождём стекло во двор. — С вашими правилами я ознакомился. Посмотрим теперь, как вы сами умеете играть.

Сзади раздался тяжелый вздох и скрип пружин. Ника обессиленно рухнула спиной на старый кожаный диванчик. Она медленно подняла руку и выставила вверх указательный палец:

— С тебя ведро пельменей, Токарев!

Метель ревела голодным зверем, скрывая в своей белой утробе три «Нетопыря» Тайной Канцелярии. Винты вгрызались в ледяной воздух. Вертолёты шли по приборам, вслепую, прижавшись к самому дну каньона. На предельно малой высоте, где любая ошибка пилота означала мгновенную смерть о скальный выступ, они крались к цели, словно стая волков на охоте. По фюзеляжам хлестала ледяная крупа, но машины упорно пробивались сквозь шторм к затерянной в облаках горной базе.

Внутри десантного отсека борта, замыкающего цепочку, замерло само время.

Здесь царил холодный полумрак, рассекаемый лишь зловещим, янтарным свечением тактических визоров. Две шеренги. Двадцать оперативников Высшего ценза. Они сидели друг против друга, зажатые в тиски массивных штурмовых доспехов. На каждом шлеме отсвечивал золотой двуглавый орел — символ непреклонной государственной мощи, не знающей пощады.

Закрытые композитные маски стирали человеческие черты, превращая людей в безликое воплощение возмедия. Рёв турбин закладывал уши, вибрируя в костях и зубах. От этой бешеной тряски с заиндевевшего потолка то и дело, срываясь, осыпалась мелкая изморозь.

Каждый выдох сквозь фильтры респираторов превращался в густой белый пар, который тут же уносило ледяным сквозняком. Свистящий ветер с воем пробивался сквозь резиновые уплотнители штурмового люка, смешиваясь с едким выхлопом авиационного керосина.

Десантный транспорт швырнуло в сторону, и металл обшивки глухо завыл, принимая на себя очередной удар турбулентного воздушного потока.

Здесь, у самого борта, сжавшись в комок, сидела Асия Долгорукова.

В отличие от закованных в броню штурмовиков, её защитой выступал мягкий экзоскелет тёмно-синего цвета по которому змеилось изящное золотое тиснение. Высокотехнологичная ткань облегала тело девушки словно вторая кожа, идеально повторяя каждый изгиб, но главное — она не создавала ни малейших помех для концентрации её родового дара, обеспечивая свободу движений.

Костюм по праву считался вершиной имперских оборонных технологий и носил гордое имя «Эгида-М». Конструкторы отказались от классических схем: внутри этой брони нового поколения не было громоздких, уязвимых батарей или гудящих ядерных микрореакторов. Вместо них источником жизни служила чистейшая Лазурь. Расщепленная на невидимые глазу микрочастицы, она буквально струилась по сложной сети тонких силовых линий, пронизывающих ткань.

Этот непрерывный, пульсирующий поток генерировал вокруг Асии невидимый, но невероятно плотный кинетический щит. Воздух всего в паре миллиметров от ее тела едва ощутимо вибрировал. Силовое поле, готовое в любую долю секунды принять на себя смертоносный удар, преломляло полумрак десантного отсека, создавая вокруг девушки едва заметное оптическое марево.

Однако эта гордость имперских инженеров, способная с легкостью остановить пулю или погасить энергию взрывной волны, совершенно не спасала Асю от холода. Чувствуя, как коченеют пальцы, она прятала носик в ладони, сжималась еще сильнее и пыталась согреться коротким, прерывистым дыханием.

Напротив неё, вольготно закинув ногу на ногу, расположился Аксель Нарышкин. Его коротко стриженные платиновые волосы и бледно-голубые глаза казались прямым продолжением этого заснеженного пейзажа за бронированным иллюминатором. Температурный изъян «Эгиды» не доставлял ему ни малейшего дискомфорта. Для его семьи любой мороз был просто напоминанием о доме.

Заметив, что напарница в очередной раз шумно втягивает носом стылый воздух, Аксель лениво подался вперед:

— Графиня, прекратите этот симфонический оркестр. Вы так громко стучите зубами, что бунтовщики засекут нас еще до посадки.

Она недовольно покосилась на него из-под насупленных бровей, смешно шмыгнув покрасневшим носом.

— Не все рождены в ледяных чертогах, Ваше Сиятельство.

Нарышкин лишь молча отстегнул магнитный замок тактического ремня. Без единого слова он плавно пересел в соседнее кресло. Плечо в плечо. Откинул голову на подголовник и закрыл веки.

Сквозняк из-под уплотнителя десантного люка мгновенно потерял напор. Поток ледяного воздуха замедлился, задрожал и замер, превратившись в неподвижное, прозрачное марево. Стужа отступила. Княжич перехватил контроль над физикой отсека, замкнув температурный баланс в радиусе полуметра. Самый холодный человек на борту вертолета парадоксально стал для неё источником уютного тепла — мороз теперь просто обтекал Асю стороной, разбиваясь о невидимый кокон.

— Устав запрещает нарушать дистанцию в десантном отсеке, господин лейтенант, — тихо, сквозь гул винтов проговорила Ася.

— На правах старшего по званию — разрешаю, — так же тихо ответил Аксель. — Мне только не хватало, чтобы вы завтра слегли с температурой. Кто меня прикрывать будет?

Тряска десантного отсека сменилась мерным, убаюкивающим гулом. Ася плотнее прижалась к плечу Акселя, и этот жест невольно выдернул её из ледяного кошмара горной базы на три года назад, в душистый свет Георгиевского зала.

Тогда он тоже стоял непозволительно близко. Их представили по всем правилам имперского этикета — через церемониймейстера, с полным перечислением титулов до седьмого колена. Графиня Долгорукова и княжич Нарышкин.

— Ваше Сиятельство, — присела она в безупречном реверансе, опустив взгляд на его начищенные до зеркального блеска туфли. На ней было платье цвета бургундского вина, корсет впивался в рёбра, не давая сделать глубокий вдох.

— Ваше Сиятельство, — склонил голову Аксель.

По паркету от их ног поползли две тонкие дорожки инея, мгновенно испаряясь под теплом хрустальных люстр. Этикет требовал светской беседы о погоде или последнем императорском указе. Но они оба чувствовали глухую вибрацию чужой силы под кожей собеседника.

— Говорят, ваш предок заморозил реку в битве при Гросс-Егерсдорфе, чтобы пропустить кавалерию, — нарушила молчание Ася, поднимая глаза. В ореховой радужке плясали отблески свечей.

Аксель позволил себе едва заметную усмешку уголком губ — дерзость, недопустимая при первом знакомстве.

— Это семейная байка, — скромно отмахнулся Аксель, однако про себя отметил осведомлённость собеседницы. — Прадед просто не хотел, чтобы штыкам Румянцева досталась вся слава. Впрочем, если верить байкам, ваш предок знатно повеселил Петербург, когда из-за простой попытки прикурить сигару Великого князя выгорела половина Гостиного двора.

— Ох уж эти слухи, — едва сдерживая смех, парировала Ася.

Аксель протянул ей руку. Его ладонь была прохладной даже сквозь белую перчатку лайки. Когда их пальцы соприкоснулись, воздух между ними тихо затрещал от столкновения потенциалов. Каждый сохранил для себя фантомное ощущение чужого дара — леденящий холод, пробравшийся до самого сердца Аси, и призрачное тепло, опалившее кончики пальцев Акселя.

Они вальсировали. По всем правилам этикета: ровно двенадцать сантиметров между их корпусами, правая рука Акселя строго на уровне лопаток Аси, левая сжимает её пальцы лишь кончиками — прикосновение должно быть ощутимым, но не собственническим.

— Ваше Сиятельство сегодня преступно рассеянны, — произнёс Аксель, ведя её в повороте так безупречно, что ни одна складка её платья не дрогнула. — Вы пропустили смену такта.

— Я считаю секунды до полуночи, когда вы наконец перестанете дышать мне в висок льдом, Нарышкин, — ответила она, глядя поверх его плеча на кружащиеся люстры.