Я опустил взгляд, сердце бешено заколотилось.

Я видел себя — бледного, полупрозрачного.

Призрака в собственном прошлом.

Воздух проходил сквозь меня, и, сколько бы я ни тянулся к нему, мои пальцы не ощущали даже прикосновения ветра. Я был здесь и одновременно не был. Присутствовал, но больше не принадлежал этому миру.

Зара прошла мимо, всего в нескольких шагах от меня.

Мне хотелось выкрикнуть её имя, рассказать ей всё — что я вернулся, что сожалею, что отдал бы всё на свете, лишь бы вернуть нашу прежнюю жизнь.

Но когда я открыл рот, не раздалось ни звука. Ни дыхания. Ни голоса.

Только тишина.

А потом — он.

По пыльной дороге бежала более молодая версия меня — здоровая и сильная. На его плечах сидела Фрейя, а рядом, смеясь, бежали ещё трое детей. Мои дети. Наши дети.

Он догнал Зару с широкой улыбкой и обнял её за талию, как делал уже тысячу раз. Она повернулась и поцеловала его в щёку. Фрейя потянулась к матери, и молодой я передал её Заре с такой нежностью и радостью, что я ощущал их собственными костями.

Я стоял и смотрел.

И сломался.

Это я.

А это мои дети.

Жизнь, которой я когда-то жил.

Жизнь, которую потерял.

Жизнь, которую мог видеть — но к которой уже никогда не смогу прикоснуться.

Казалось, сердце вот-вот разорвётся. Боль накрыла меня словно приливная волна — безмолвная, невидимая, но всепоглощающая. Она обвилась вокруг моей души и утянула меня в пучину всего, что я потерял.

Они были прямо там — Зара, дети и я, — всего в одном вздохе от меня. Я видел солнечные блики в их волосах, слышал смех, когда-то наполнявший мой дом. Но стоило мне протянуть к ним руки, как пальцы проходили сквозь воздух. Всегда совсем рядом. Всегда вне досягаемости.

— Зара, — попытался прошептать я сдавленным голосом, пока душа умоляла её услышать меня.

Но она не слышала.

Она разговаривала с ним — другим Бальтазаром, мужчиной, которым я когда-то был. Они склонились друг к другу, тихо разговаривая так, как могут лишь любовники. А я стоял в стороне словно незваный гость, чужак, призрак, преследующий мгновение, которое когда-то принадлежало мне.

Сожаление безжалостно прорезало мою грудь.

Я пришёл слишком поздно.

Если бы только я вернулся раньше — если бы не потратил столько времени на погоню за местью, не топил себя в выпивке, не хоронил себя в крови, — может быть… только может быть, я сумел бы всё спасти.

Но теперь прошлое застыло. Закрылось для меня. Сцена была навечно расставлена, и на ней продолжала разыгрываться жизнь, в которой для меня больше не было места.

Я больше не был им.

Прошло слишком много времени. Слишком многое было потеряно. А я — кем я стал теперь? Пустой оболочкой? Монстром? Мужчиной, проклятым вечно наблюдать за чужой радостью со стороны, лишённым возможности прикоснуться к свету?

Руки ныли от желания обнять моих детей. Почувствовать тяжесть их маленьких тел в своих объятиях. Прижаться губами к их лбам, прошептать, что я люблю их — что никогда не переставал. Но я знал, что этот миг уже никогда не наступит. Это место было жестокой иллюзией. Совершенным миром, который я уже однажды разрушил.

Моё сердце плакало по Заре.

Я снова попытался заговорить. Рассказать ей всё, чего так и не успел сказать. Что любил её сильнее собственной души. Что никогда не переставал. Что лишь она удерживала меня от окончательного краха.

Но мои губы не произнесли ни слова.

Только тишина.

Только тоска.

И тогда я отвернулся — потому что, останься я там, это уничтожило бы меня.

Я сжал кулаки, запрокинул голову и закричал.

Из груди вырвался первобытный, пробирающий до костей рёв отчаяния и вознёсся к небесам. Он рассёк тишину словно молния, но ни один бог так и не ответил.

— Позвольте мне почувствовать их! — закричал я, и от моего голоса словно задрожал сам ветер. — Позвольте мне обнять моих малышей! Позвольте мне утешить их — всего один раз! Позвольте мне поцеловать жену и вспомнить, что значит жить!

Но ответа не последовало.

Ни божественного милосердия. Ни чуда.

Лишь смех вдали… смех, который когда-то принадлежал мне.

Бессильный что-либо сделать, я смотрел, как они уходят: дети льнули к другому Бальтазару, Фрейя положила щёку ему на плечо, а пальцы Зары переплелись с его пальцами.

Они прошли сквозь меня словно дым.

Их счастье раздавило пустоту в моей груди, втоптав мои мечты в грязь под их ногами.

А я⁠—

Я был ничем.

Не отцом.

Не мужем.

Даже не мужчиной.

Всего лишь тенью.

Запертой среди руин жизни, которую я сам уничтожил.

Внутри меня поднималась ярость — густая, расплавленная, какой я не чувствовал уже много лет. Она обжигала вены, пробуждая ту часть меня, которую я давным-давно похоронил, — военачальника, зверя, разрушителя. Я сжал кулаки, дрожа от усилий не позволить себе окончательно развалиться на части.

Я больше не мог смотреть.

Больше не мог чувствовать.

Если бы я остался там ещё хоть на секунду, то разбился бы на осколки, которые уже невозможно собрать.

Поэтому я отвернулся и, пошатываясь, направился в ближайшую таверну, отчаянно желая утопить свою ярость в чём угодно, лишь бы не в воспоминаниях. Деревянная дверь заскрипела под моей рукой, и я толкнул её, оказавшись внутри, где меня встретили запахи пота, дыма и выдохшегося мёда.

Трактирщик поднял голову, на его лице отразилось удивление — я не знал этого человека.

Наши взгляды встретились.

Он меня видел.

Впервые за весь сегодняшний день кто-то меня видел.

Ну конечно. Те, до кого я отчаянно жаждал достучаться, не могли меня увидеть. Зато какой-то незнакомец с грязными руками и заляпанным мёдом фартуком? Он мог со мной взаимодействовать.

Я бросил на стойку несколько серебряных монет.

— Выпить, — хрипло произнёс я.

Он налил. Я выпил. Потом ещё. И ещё.

Может быть, если я выпью достаточно, боль притупится, тоска утихнет, а воспоминания смоет янтарным огнём. Но сколько бы я ни пил, истина оставалась вырезанной в моих костях⁠—

Я больше не был тем мужчиной, которым когда-то был.

Я был руиной. Жалким ничтожеством. Живым воплощением последствий собственных поступков.

Спустя какое-то время — минуты или часы, я уже не понимал — трактирщик отступил назад и скрестил руки на груди.

— Хватит с тебя, мужик. Ещё даже полдень не наступил. Тебе нужно проспаться.

Грубые руки схватили меня за тунику и стащили со стула. Я почти не сопротивлялся, когда меня потащили к двери и вышвырнули наружу словно ненужный мусор.

Я рухнул в пыль, ладони обожгло болью, а остатки гордости истекали кровью.

И тут — смех.

Передо мной прошли две знакомые фигуры.

Рагнар. Торстейн.

Мои старые братья по оружию выглядели потрёпанными жизнью, а шаги были нетвёрдыми — то ли от выпивки, то ли от слишком многих пережитых сражений.

— Приветствую, старые друзья! — окликнул я их, подняв руку с отчаянной искрой надежды.

Рагнар остановился и нахмурился.

— Ты это слышал?

Торстейн фыркнул, уперев руки в бока.

— Слышал что?

— Не знаю… голос. Будто знакомый.

Торстейн отвесил ему подзатыльник.

— Наверное, у тебя в башке до сих пор визг твоей жены эхом отдаётся. Она с тебя живьём шкуру спустит за то, что всю ночь где-то шлялся.

Рагнар принялся насмешливо двигать бёдрами, выставив руки так, словно сжимал женскую задницу.

— Я знаю, как заставить её обо всём забыть.

Они оба расхохотались и неспешно пошли прочь, а их шутливая перебранка тянулась следом словно последний вздох угасающего костра.

Я сидел в грязи и смотрел, как они исчезают вдали по улице.

Я заставил себя подняться на ноги и, пошатываясь, побрёл к единственному месту, которое всё ещё ощущалось домом.

Всё было именно таким, каким я помнил.