Я наклонился к ней, и мой голос завибрировал от угрозы.

— Пообещай мне. Поклянись. Никогда меня не предавай. Потому что если предашь, я позабочусь о том, чтобы ты не прожила достаточно долго, чтобы успеть об этом пожалеть.

— Не предам, — сказала она, глядя мне прямо в глаза, и в её голосе звучала торжественная серьёзность. — Никто никогда не примет меня так, как ты. С этим покончено. Теперь мы — будущее. Мы непобедимы.

Она замолчала, и её тёплое дыхание коснулось моей челюсти.

— Я рада, что ты убил моего отца, — сказала она. — Потому что если бы ты этого не сделал… это сделала бы я.

Её мягкие руки целенаправленно обхватили мой затвердевший член и направили его к её влажному входу. Она была готова принять меня — жаждала этого и ничуть не стыдилась.

Я одобрительно зарычал.

— Я всегда хотел лишь развратить этот мир, — прошептал я. — Заразить человечество. Свергнуть своего учителя. Своего господина. Но он предал меня. Отнял единственный свет, который у меня когда-либо был.

Мышцы задрожали, когда я навис над женщиной, которая теперь заняла то место, — над моим всем.

Но затем выражение её лица изменилось, став первобытным и мрачным. Ярость смешалась с похотью. Казалось, скажи я ещё хоть слово — и она перегрызёт мне горло.

Поэтому я замолчал.

Я впился в её губы яростным поцелуем, пожирая её дыхание, её сомнения, её непокорность.

А потом я трахал её — жёстко, безжалостно, словно сама война обрела плоть, — каждым толчком выжигая себя в её костях. Давая понять, что она моя. Только моя.

И если она когда-нибудь посмеет нарушить свою клятву —

Я уже сказал ей, что произойдёт.

И я, блядь, говорил абсолютно серьёзно.

ГЛАВА 16

АЛИНА

Вдалеке стрекотали сверчки и квакали лягушки, призывая пару или оплакивая детёнышей, затерявшихся во тьме. Сквозь приоткрытое окно проникал тихий хор рассвета — нежный, невинный, почти успокаивающий.

Он манил меня к покою.

Но этот покой лопнул словно мыльный пузырь под тяжестью истории, которую нарисовал Бальтазар, — о моём отце, о ней, о любви, слишком священной, чтобы произносить о ней вслух.

Под кожей тлела ярость.

Мужчина, которого описывал Бальтазар, казался мне не более чем самодовольным лицемером. Человеком, которому больше подошли бы ряса и проповеди, чем тьма и кровь. Извращённый треугольник между ним, Бальтазаром и призраком той женщины заставлял мой желудок гореть от кислоты.

Я хотела убить её дважды — один раз за то, что она вообще когда-то была в его объятиях, и второй — за ту тоску, которую оставила после себя.

А его? Его мне хотелось ударить за то, что он рассказал мне эту историю. Как он смеет выставлять передо мной напоказ такую сильную, бессмертную любовь, словно реликвию из лучшего прошлого? В его сердце не должно быть места ни для какой любви… кроме нашей.

— Мне следовало присоединиться к тебе, когда ты казнил моего отца, — прошипела я.

— Это была честь, которую я должен был забрать себе единолично, — невозмутимо ответил Бальтазар. — К тому же ты была всего лишь младенцем.

— Мою ненависть к нему затмевает только гордость оттого, что ты забрал и мою мать, — выплюнула я. — Во мне не осталось ни капли милосердия к тем, кто слишком добр.

Он приподнял бровь, ничего не ответив, но в его глазах блеснуло молчаливое одобрение.

Я оглядела комнату и почувствовала, как к горлу внезапно подступает отвращение — воздух вонял потом, сексом и опалёнными воспоминаниями. Выцветшие обои, скрипучий пол и удушающая жара — всё вызывало у меня тошноту.

Я сбросила одеяло и стремительно пересекла комнату, яростно хватая свою одежду. Схватила вещи Бальтазара со стула и швырнула их в него.

Он лениво вскинул руки, заслоняясь от них, а губы растянулись в ухмылке.

— Из-за чего ты так взбесилась? — спросил он с явной насмешкой в голосе.

— Из-за всего! — огрызнулась я, яростно натягивая нижнее бельё. — Мой отец был слащавым, самодовольным ублюдком-святошей…

Я боролась с тканью, и с каждым движением ярость внутри разгоралась всё сильнее.

— А твою бывшую любовницу… я хочу вызвать из ада и разорвать на части просто за то, что она существовала.

Бальтазар, наблюдая за мной с кровати, тихо замычал какую-то бессловесную мелодию. Этот звук действовал мне на нервы своей невыносимой невозмутимостью. Издевательской.

А затем без всякого предупреждения его голос стал низким и резким.

— Твой отец никогда тебя не хотел.

Я замерла на полудвижении.

— Что? — прошептала я, ошеломлённо моргая и глядя на него.

— Он не хотел иметь ничего общего с дочерью, — сказал Бальтазар, и его слова были словно лёд, треснувший под моими ногами. — Он сбежал, как только твоя мать родила. Исчез. Спрятался от ответственности. Когда она умоляла его вернуться, он вернулся лишь затем, чтобы сказать это вслух — он никогда тебя не хотел. Ни тогда. Никогда.

Воздух в моих лёгких словно превратился в хрупкое стекло. Пальцы задрожали, сжимая платье, а я не могла вымолвить ни слова.

— Ты в этом не виновата, — теперь уже тихо произнёс Бальтазар, и в его голосе странным образом смешались жестокость и утешение. — Его самого терзали демоны. Но он никогда не был готов стать отцом — особенно твоим отцом.

Я отвернулась, глаза жгло. Я не позволю слезам пролиться.

Боль в груди превратилась в ярость.

Я схватила ближайший предмет — фарфоровую фигурку со сколом, вероятно безделушку, подаренную какой-нибудь шлюхе влюблённым клиентом, — и швырнула через всю комнату. Она разбилась при ударе, и осколки фарфора разлетелись по полу, словно разбитые останки моего детства.

— Меня тошнит от этой комнаты! — закричала я, задыхаясь. — Ты меня слышишь? Меня тошнит от этой вони, жары, грязи! Я хочу домой!

Я натянула платье на плечи и принялась застёгивать крошечные пуговицы. Руки дрожали слишком сильно, и у меня ничего не получалось. В отчаянии я издала сдавленный крик и вскинула руки.

Бальтазар с раздражающей грацией поднялся с кровати и без всякой спешки оделся. Затем неспешно подошёл ко мне, как всегда невозмутимый, и нежно поцеловал в кончик носа.

А потом одну за другой начал застёгивать пуговицы на моём платье.

— Неважно, что твой отец думал или не думал о тебе, — пробормотал он. — Он был эгоистом. Всегда заботился прежде всего о собственных интересах.

Он поднял голову, встретился со мной взглядом и наклонился ближе — языком слизнув единственную слезу с моей щеки.

— Подумай… — Его голос был мягким, уговаривающим. — Если бы он тебя вырастил… Если бы любил так, как должен был… разве всё закончилось бы иначе? Разве ты была бы собой?

Я ненавидела, когда Бальтазар становился нежным. Его мягкость распутывала что-то глубоко внутри меня — заставляла чувствовать себя хрупкой, словно листок, цепляющийся за ветку за мгновение до того, как ветер сорвёт его.

Я презирала это чувство.

Поэтому я толкнула его.

Но он даже не дрогнул. Не разозлился.

Он рассмеялся.

А затем он молниеносно рванулся вперёд, заключил меня в объятия, и, прежде чем я успела воспротивиться, мы растворились в тенях. Комната, ярость, призраки и разбитый фарфор — всё исчезло.

Мы вновь появились в его доме, окутанном тьмой и тишиной.

И вот так я оставила все мысли о своём отце и о ней — той проклятой женщине — позади. Там, где им и было место. В пропахшей потом и сожалениями комнате шлюхи.

Следующие дни прошли в тумане плотских наслаждений и привычного спокойствия. Мы растворялись в удовольствии от общества друг друга, в неутолимом голоде наших тел. Не существовало ни времени. Ни мира. Только мы.

Пока он не исчез.

Без предупреждения. Без объяснений. В один день он был рядом — а на следующий его уже не было.