Боль поднялась внутри меня, словно буря, словно лесной пожар в груди, пожиравший всё, чего касался, — разум, надежду, самообладание. Я чувствовал, как она выжигает мои вены, поглощает мысли, оставляя после себя лишь дым и крики.

— Теперь у меня нет цели, — произнёс я пустым голосом. — Кроме одной. Мести.

Я сжал кулаки, дрожа всем телом.

— Я сожгу этих грёбаных Охотников за временем до самых костей. Сотру само их имя из времени. Только это имеет значение. Не ответы. Не происхождение. Не новая жизнь. Только месть.

И тут вокруг меня раздались отголоски — тихие, далёкие, невозможные.

Смех.

Их смех.

Хихиканье моих дочерей плыло по ветру, словно призраки. На мгновение я увидел их — улыбающихся, живых, танцующих в мерцании пламени.

А потом смех изменился.

Исказился.

И их лица превратились в оскаленные, забрызганные кровью маски — Охотники за временем, жестокие, ухмыляющиеся, с клинками, с которых капала кровь моих детей.

— Клянусь своей жизнью, — прорычал я, сжав кулаки так сильно, что захрустели костяшки, — я уничтожу Охотников за временем, чего бы мне это ни стоило.

Я подошёл к погребальному костру и рухнул на колени. Снег тут же промочил штаны, ладони упёрлись в землю. Грудь тяжело вздымалась. Перед глазами всё плыло.

Я наклонился и поцеловал милую Тове в лоб, дрожащими пальцами убрав прядь волос с её лица.

— Прощай, Тове, — прошептал я. — Пусть Фольквангр примет тебя в свои объятия.

Одну за другой я проводил их тем же ритуалом.

Ревна.

Мея.

Астрид.

Каждый поцелуй отламывал от меня ещё один кусок. Каждая молитва была криком из пустой бездны моей души. Я безмолвно помолился и за Фрейю, хотя какая-то часть меня всё ещё цеплялась за невозможную надежду, что она могла остаться в живых.

Слёзы застилали глаза, когда я потянулся к ещё тлеющей ветке — последнему угольку моей прежней жизни. Жар обжёг ладонь, покрывая кожу волдырями, но я даже не дрогнул. Это было ничто по сравнению с адским пламенем, бушевавшим в моей груди.

Дрожащими руками я опустил ветку к хворосту под их телами.

Вспыхнули языки пламени.

А затем взревели.

Я смотрел, как огонь поднимается всё выше и пожирает всё — плоть, одежду, воспоминания. Всё, что мы создали. Всё, что любили.

Голос внутри меня требовал мести, выл, жаждая крови.

Но другой голос — едва слышный, надломленный шёпот — молил о прощении. Спрашивал, действительно ли это единственный путь вперёд. Смогу ли я когда-нибудь обрести покой в этой бесконечной ярости.

И на одно биение сердца я не знал, какой части себя подчиниться.

Сделав последний судорожный вдох, я отвернулся от пламени.

И шагнул в раскинувшуюся впереди бездну.

Разрываясь между возмездием и искуплением.

Но месть уже впилась в меня когтями, тащила вперёд, пожирая последние крупицы сомнений, пока не осталось ничего, кроме жажды крови.

ГЛАВА 1

БАЛЬТАЗАР

— Пожалуйста, Бальтазар, — прошептала Зара, и её голос надломился, когда она потянулась к моей руке. — Мы не можем здесь оставаться. Не тогда, когда пепел наших детей ещё не остыл на ветру. Нам нужно уйти… иначе мы утонем в этом горе.

Её глаза покраснели и опухли, лицо было перепачкано копотью и залито слезами. Вокруг нас лежал в руинах весь мир, который мы когда-то знали. Кровь пятнала снег, словно чернила. От погребальных костров, на которых сгорели тела наших дочерей, к небу ещё тянулся дым. Длинный дом — наш дом, сердце нашей жизни — превратился в груду сломанных брёвен и теней.

— Я знаю, тебе больно, — тихо сказала она. — Мне тоже. Но если мы останемся, нам этого не пережить. Матиас… говорит, что может помочь. Я хочу ему верить.

Мысли метались в голове, сливаясь в бурю ярости, утраты и неверия. У меня не было ответов — только боль.

— Да, да, — произнёс Матиас, шагнув вперёд. Его тёмные волосы блеснули в свете угасающих костров. — Я строю убежище. Школу для таких, как вы. Для тех, кто рождён из тьмы, потерян и блуждает без ответов. Мы будем направлять их. Дадим им покой. Цель.

Он встретился со мной взглядом.

— Разве ты не отдал бы всё за нечто подобное, когда впервые очнулся?

Воспоминание ударило меня в грудь словно молот — холодное бескрайнее море, где я дрейфовал, лишённый памяти и поглощённый страхом. Я не знал, кто я и что мне нужно, — лишь понимал, что голод невыносим, а со мной что-то не так.

— Конечно, мне нужен был наставник, — хрипло произнёс я. — Конечно, нужен.

Матиас подошёл ближе.

— Тогда позволь мне стать им для тебя. Для вас обоих. Пойдёмте со мной. Ещё не поздно спасти хоть что-то из этих руин.

Зара накрыла мою ладонь своей, её пальцы были ледяными.

— Пожалуйста, Бальтазар. Ради меня. Ради них. Ради того будущего, которое у нас ещё может быть.

Я в последний раз огляделся — на укрытую снегом могилу моей семьи, на тлеющие обломки всего, что мы построили вместе. Сердце сжалось. Душа была искалечена.

Но огонь мести уже угас, превратившись во что-то более тяжёлое — в невыносимое, бесконечное горе.

И, возможно… в хрупкий осколок надежды.

Я позволил им себя убедить.

И, не оглядываясь, шагнул сквозь время — в Лондон 1130 года.

Оставив позади всё, чем был.

И всё, что потерял.

Часть меня была благодарна за возможность отвлечься, за порядок, который несло с собой что-то новое, — за завесу, способную скрыть боль от потери детей. Но другая часть, погребённая глубоко внутри, безмолвно кричала о предательстве. Я не мог избавиться от мучительного ощущения, что Матиас каким-то образом был причастен к их смерти. Его появление оказалось слишком удобным — накануне их убийства, с обещаниями и мудрыми речами. Если он знал так много, почему пришёл слишком поздно?

И всё же выбора у меня не было.

Мне нужны были ответы.

А Матиас утверждал, что они у него есть.

Годы проходили под его наставничеством — медленные, бесцветные годы, сливавшиеся один с другим. Каждый день тянулся в следующий, словно проклятие. Мы с Зарой обучали его солдат — таких же тёмных, сломленных существ, как и мы, которых учили повиноваться, уничтожать, выживать. Бок о бок мы сражались, учили и терпели.

Но внутри меня ничего не исцелилось.

Моё сердце всё ещё было расколото, разбито на тысячу острых осколков, которые с каждым воспоминанием вонзались всё глубже. Часть меня тосковала по привычному ритму и теплу нашей прежней жизни с Зарой. Другая часть горела — голодная, дикая, жаждущая мести.

Ярость гнила внутри меня.

Я обращал её против них — Матиаса и Зары — и обвинял их в предательстве. Я видел, как он смотрит на неё, видел, как она смягчается в его присутствии. И позволял этому видению разъедать меня изнутри, пока не перестал видеть что-либо, кроме их обмана.

Он был с ней.

За моей спиной.

Ничего не сказал.

Лгал мне в лицо.

А потом однажды… я нашёл их.

Но не сплетёнными в постели лжи.

Хуже.

Зара стояла перед ним — безоружная, растерянная. Она спросила, чего он хочет.

Он ответил: её.

Я смотрел, застыв на месте, не в силах пошевелиться, как он притянул её к себе — и вонзил кинжал ей в горло.

Она захрипела. Её тело судорожно напряглось. Она вцепилась в него, но он крепко удерживал её. Что-то прошептал ей на ухо.

То, чего я никогда не забуду.

А потом позволил ей рухнуть на землю, словно она ничего не значила.

Он вытер клинок о рукав. Посмотрел на кровь на своих пальцах.

Затем поднял взгляд.

И слизал её.

Не сводя с меня глаз.

Дело было не в ревности.

Не в любви.

Дело было в контроле.

Он не мог обладать ею, поэтому уничтожил её.

И в тот момент уничтожил и меня.

С той минуты моя ненависть к нему стала абсолютной.

Она кипела в крови и въелась в самые кости. От одного его присутствия меня передёргивало. Каждый раз, когда я смотрел на него, тревога сжимала позвоночник, словно затягивающаяся петля.