— Малик и его возлюбленная Лейла утверждают, что существуют два кинжала — Солнца и Луны, — сказал он, нахмурившись. — И если использовать их вместе, они могут даровать нам блаженство. Вечное блаженство.

Он замолчал, явно сомневаясь.

— Но я ему не верю, — пробормотал он. — Не понимаю, как два кинжала вообще способны что-то изменить.

По позвоночнику пробежал холодок. Пульс участился.

— А что, если этот Малик пытается тобой воспользоваться? — осторожно спросила я. — Что, если он кормит тебя фантазиями, чтобы потом присвоить себе всё, что ты создал?

Глаза Бальтазара сузились, и из его горла вырвалось низкое рычание.

— Чушь, — огрызнулся он. — Я вырастил Малика. Научил его всему. Он не станет, не сможет… пойти против меня.

Но в его глазах что-то промелькнуло.

Сомнение.

Тонкое, хрупкое. Но настоящее.

— Я люблю Малика, — сказал он, и эти слова хлестнули меня словно плетью. — Всем своим существом.

Тысяча ножей полоснула по моему сердцу.

Я резко поднялась и направилась к камину, а отблески пламени осветили яд, клубившийся внутри меня.

— Ты и моего отца любил, Бальтазар, — прошипела я. — И что он с тобой сделал? Предал тебя. Обжёг. Оставил истекать кровью. А теперь ты стоишь здесь и защищаешь Малика, словно он не способен поддаться тому же искушению?

Он вздрогнул.

— Малик пытается превзойти своего учителя, — смертоносно произнесла я. — Всё по классической схеме, разве нет? Завоевать доверие. Выведать секреты. А потом перерезать горло.

— Как ты смеешь? — прохрипел Бальтазар. — Малик никогда меня не предаст. Я собственными руками его взрастил. Дал ему больше, чем способен дать любой отец.

Его лицо исказила мука, пока он пытался справиться с моими обвинениями.

— Именно так люди и поступают, — холодно сказала я, наслаждаясь болью в его глазах. — Пользуются чужой уязвимостью. Изучают своего учителя, пока не узнают, как его уничтожить. Ты убил моего отца, чтобы доказать своё превосходство. Теперь Малик следует твоему примеру.

Бальтазар поднялся с диванчика, словно набирающая силу буря. Он двинулся ко мне, глаза пылали — в них смешались растерянность и подозрение. Он пристально всматривался в моё лицо, будто пытался проникнуть сквозь маску, которую я носила… и, возможно, уже чувствовал, что скрывается под ней.

— Что ты делаешь? — спросил он тихо и настороженно. — Почему пытаешься настроить меня против моего сына?

Я стиснула кулаки, изо всех сил пытаясь удержать бушующее внутри пламя. Ярость. Чувство предательства. Боль. Он скрывал от меня Малика. Спутника. Сына. Часть самого себя, которой никогда со мной не делился.

И теперь мне хотелось отнять её у него.

Сжечь всё дотла.

— Неужели ты не видишь? — закричала я, и голос зазвенел от первобытной ярости. — Он пытается тебя перехитрить. Обойти тебя. Малик пойдёт на всё, чтобы получить желаемое, а когда получит, в жертву принесут нас — наше счастье!

Я шагнула ближе, и пламя камина разбросало тени по моему лицу.

— Мы должны его остановить. Его и Лейлу. Эти кинжалы — ложь. Сказка для дураков. Они дарят ложную надежду, и он воспользуется ими, чтобы отнять у тебя всё. У нас. Мы должны ударить первыми — пока не стало слишком поздно.

ГЛАВА 17

БАЛЬТАЗАР

Глядя в глаза Алины, я чувствовал, как её слова пускают корни, оплетая каждое сомнение, которое я так долго хоронил. И внезапно… всё обрело смысл.

Лейла.

Она меняла Малика — смягчала его, как когда-то Кора смягчила Матиаса. Превращала его в кого-то, кого я не узнавал. В кого-то доброго.

Грудь сдавил незнакомый прежде ужас. Сердце бешено заколотилось от осознания.

Малик хочет меня уничтожить.

Его образ в моём сознании исказился, и преданный, жадный до знаний ученик, которого я вырастил, превратился в зловещую фигуру, окутанную предательством. Его невинность была маской. Ложью. Под ней он уже точил свой клинок.

И если я не потороплюсь, он меня погубит.

Я потянулся к Алине и стиснул её в объятиях, прижимая к себе и покачивая, словно пытался таким образом обрести равновесие.

— О, моя возлюбленная Алина, — пробормотал я прерывисто дыша. — Где бы я был без твоих мудрых советов? Ты открыла мне глаза. Теперь я всё вижу.

— Я рада, что теперь ты видишь всё ясно, — произнесла она медовым от торжества голосом. — Пока ещё не слишком поздно.

Но тут новая мысль поразила меня словно молния.

Я напрягся.

Отстранившись от неё, я с внезапной решимостью встретился с ней взглядом.

— Мне нужно поговорить с Маликом. Наедине.

— Да, — выдохнула она, и её глаза ярко вспыхнули в предвкушении. — Ты должен спешить — пока он не ударил первым.

Я резко развернулся и стремительно вышел, чувствуя, как под кожей разгорается пламя мести.

Поместье Малика возвышалось в тихом сердце Лондона, окутанное атмосферой изысканности и могущества. Высокие железные ворота украшала вьющаяся золотая филигрань, а за ними в идеальной симметрии раскинулись ухоженные сады — лаванда, розы и наперстянки полыхали буйством красок. В центре шумел фонтан, мраморные фигуры которого навечно застыли в танце мифа и великолепия.

Дом стоял в конце длинной дорожки, гордо белея на фоне темнеющего неба. Вход обрамляли богато украшенные колонны, а каменный фасад покрывала искусная резьба — безупречный, величественный, гостеприимный.

Вход в поместье Малика был настоящим шедевром мастерства — роскошный портал из красного дерева, окрашенного в глубокий бордовый цвет и покрытого настолько тонкой резьбой, что в угасающем свете узоры казались живыми. По обе стороны двери располагались два латунных молотка в форме рычащих львиных голов, чьи раскрытые пасти застыли в безмолвном вызове. Под ними блестела отполированная металлическая пластина, украшенная замысловатыми завитками и узорами — символами изысканности, тайны и власти.

Над входом возвышалось огромное эркерное окно, выходившее на улицу, а по обе стороны от него располагались балконы, выполненные из того же дерева и в том же стиле, словно распахнутые объятия, приветствующие мир — или предостерегающие его.

Весь Малик, подумал я. Он всегда ценил изысканность, окружая себя красотой и порядком.

Когда дверь открылась, он явно удивился, увидев меня на пороге.

— Бальтазар, — произнёс он со слабой улыбкой. — Ты быстро оправился. Какая удача.

— Да-да, избавь меня от любезностей, — отрезал я и, оттеснив его, вошёл в вестибюль.

Я снял пальто и шляпу и повесил их на резную эбеновую вешалку на ножках в форме звериных лап. Затем повернулся к нему лицом.

— Нам нужно поговорить.

Малик несколько мгновений изучал меня с непроницаемым выражением лица — но я слишком хорошо его знал, чтобы обмануться. Где-то за этой маской уже шли расчёты.

Я посмотрел на него, по-настоящему посмотрел — и на мгновение захотел, чтобы Алина ошибалась. Хотел, чтобы она оказалась неправа. Я любил Малика. Обожал его. Я взращивал его тьму как отец, как брат, как извращённое отражение самого себя. Мы вместе убивали, вместе трахали женщин, шептали во тьме секреты, которых больше никто и никогда не смог бы понять. Мысль о том, что теперь он хочет затмить меня — возвыситься надо мной, — стала раной, кровотечение из которой я пока не знал, как остановить.

— Разумеется, — спокойно и сдержанно ответил он. Он мягко закрыл за нами дверь. — Тебе что-нибудь предложить? Бокал вина? Бурбон?

Я поднял руку.

— Нет. Ничего не нужно. Где мы можем поговорить наедине?

Он кивнул и повёл меня по роскошным коридорам мимо комнат, переполненных тщательно отобранными сокровищами со всего света — персидскими шелками, римскими статуями, восточной слоновой костью. Воздух был густо пропитан сладким ароматом свежих цветов, искусно расставленных на каждой свободной поверхности, и от этого запаха меня мутило. Всё это ему не подходило. Казалось… слишком выверенным. Искусственным.