— Никто не видел. Слава богу… но мне было так страшно. Когда отец потребовал от него ответа, Франческо осмелился солгать — сказал, что любит меня. Что хочет на мне жениться.

Руки Томазо крепче обвились вокруг меня, словно защищая.

— Бедняжка, — пробормотал он, целуя меня в висок. — Какая мерзкая тварь. Прикоснуться к тебе… вообразить, будто он тебя достоин…

Он повёл меня в гостиную, поддерживая так бережно, словно я могла разбиться.

— Идём, — мягко сказал он. — Тебе нужно сесть. С тебя и без того более чем достаточно.

Комната для развлечений утопала в роскоши, залитая тёплым сиянием свечей. Стены мерцали венецианской штукатуркой глубоких, насыщенных оттенков, придавая помещению томную, почти порочную теплоту. Тяжёлые портьеры из багрового бархата обрамляли высокие окна, и в их складках играли отблески пламени от канделябров над головой.

В центре комнаты стоял большой стол из тёмного красного дерева, по краям украшенный изящной резьбой — завитки переплетались, словно вечно цветущие лозы. Вокруг него возвышались кресла с высокими спинками, обитые кроваво-красным бархатом и источавшие одновременно элегантность и угрозу. Воздух был густо пропитан ароматами выдержанного вина, горящего дуба и одеколона Томазо — тёплого мускуса с примесью чего-то более опасного.

По обоим концам комнаты, словно часовые, стояли два богато украшенных резных сундука. На одном была изображена битва — поле, усеянное павшими воинами, мечи, навеки застывшие в момент столкновения. На другом — великая охота: оленьи рога, гончие и закутанные в меха мужчины с высоко поднятыми копьями. Пространство между ними поражало великолепием. Огромные пейзажи и строгие портреты в позолоченных рамах взирали со стен, а тяжёлые гобелены изображали ангелов, змеев и богов, навечно запертых в священной борьбе.

В углу потрескивал огромный каменный камин, языки пламени переливались золотом и оранжевым. Над ним возвышалось большое зеркало, в мельчайших подробностях отражавшее комнату; посеребрённое стекло обрамляла затейливая латунная рама с резными херувимами и плющом. По обе стороны от очага стояли два глубоких кресла, и их кремовая обивка мягко контрастировала с тёмной палитрой комнаты.

Но главным украшением комнаты был диван — настоящий шедевр мебельного искусства. Изогнутый полумесяцем каркас из красного дерева сиял в свете огня, а роскошная сине-зелёная бархатная обивка словно переливалась глубокими океанскими волнами. Спинку украшала резьба в виде роз и павлинов, а набитые перьями подушки утопали под телом, даря почти греховное наслаждение.

Я опустилась на него, словно падающий лист, — невесомая, потерянная, измученная. Стоило мне погрузиться в его мягкость, как Томазо сел рядом и привычным, уверенным движением обвил рукой мою талию.

Он молча держал меня в объятиях, выводя пальцами маленькие успокаивающие узоры на шёлке моего платья. Затем, после долгой паузы, слегка отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Надеюсь, мальчишку как следует наказали за то, что он с тобой сделал, — произнёс он мягко, но в голосе звенела сталь. — Мы должны позаботиться о том, чтобы подобное никогда больше не повторилось.

Я встретила его взгляд, изобразив на лице скорбь, всё ещё вздрагивая от недавних слёз.

— Да, — прошептала я. — Его едва не забили до смерти.

Челюсть Томазо напряглась, глаза потемнели.

— Этот сукин сын заслуживал смерти.

— Он получил по заслугам, — пробормотала я дрожащим голосом. Слёзы свободно текли по щекам, но под ними я ощущала лишь холод.

Пустоту.

Теперь ложь лилась из меня, словно вино — гладко, выдержанно, неизбежно.

— Пожалуйста… давай больше не будем об этом говорить. Мне слишком тяжело.

Черты Томазо тут же смягчились.

— Всё хорошо, милая, — пробормотал он. — Больше ни слова об этом.

Он наклонился ближе, губами коснувшись края моего уха. Его дыхание было тёплым и пьянящим — в нём поровну смешались утешение и власть.

Я задрожала, когда у основания позвоночника разлилось тепло. Его дыхание задержалось на моей шее, посылая по телу одну волну за другой. В груди стало тесно, а стук собственного сердца оглушал меня.

— Сегодня вечером я хочу кое-чем с тобой поделиться, — прошептал он низким, соблазнительным голосом.

— Да? — выдохнула я, чувствуя, как с каждой секундой затянувшейся тишины в животе всё сильнее скручивается напряжение. Предвкушение сворачивалось внутри тугой лентой.

— Завтра вечером поедем со мной, — произнёс он бархатным мурлыкающим голосом. — На одну вечеринку. Её устраивает Пьетро Коста.

Мои глаза расширились.

— Отец Рауля?

— Именно он. — Губы Томазо изогнулись в понимающей улыбке. — Но это не обычный приём. Ты никогда прежде не испытывала ничего подобного. Там ты сможешь делать всё, чего пожелаешь… с кем пожелаешь.

Его пальцы шелковисто скользнули по моей руке.

— Хотя я рассчитываю принять участие в твоих маленьких удовольствиях. Что это будет за ночь без меня?

Я хихикнула, чувствуя лёгкое головокружение.

— Конечно.

Коста. Элита Флоренции — и семейство, о котором шептались больше всех.

Слухи клубились вокруг них, словно дым: странные ритуалы, редкие яды, тайные комнаты в их виллах. Никто не знал правды. И все хотели её узнать.

— Ну так что? — спросил Томазо, поворачиваясь ко мне с блеском в глазах. — Составишь мне компанию?

— Ни за что на свете не пропущу, — ответила я, едва не сияя от восторга.

Но мгновение было разрушено.

За окном шевельнулась тень — высокая и неподвижная.

Мужчина.

Он стоял внизу, во внутреннем дворе, наполовину окутанный лунным светом. Его спокойствие тревожило — словно он всегда был частью этого места, словно всё это время ждал.

Его глаза — тёмные, пронзительные, нездешние — встретились с моими. У меня перехватило дыхание.

Я застыла.

В его взгляде была сила. Не обаяние, не тепло, а нечто более холодное… нечто древнее. Я ощущала его притяжение, словно под рёбрами натягивалась невидимая нить, с каждой секундой всё сильнее притягивая меня к нему. Я не могла отвести глаз.

Холодок змеёй пополз по позвоночнику.

Я хотела сопротивляться. Отойти от окна. Остаться верной Томазо.

Но мужчина внизу пробудил во мне голод… такой, что рождается из снов и опасности, из любопытства, окаймлённого ужасом.

И всё же сквозь возбуждение пробился другой шёпот — проклятие Франческо.

Его голос навеки врезался в мою память: «Твоя ложь не останется безнаказанной».

Неужели это и было началом наказания?

Я не знала, кто этот незнакомец. Не знала, чего он хочет.

Но каждой клеточкой тела чувствовала: если наши пути пересекутся…

Моя жизнь уже никогда не будет прежней.

И это до ужаса меня пугало.

ГЛАВА 3

АЛИНА

На следующее утро я проснулась с улыбкой на губах и радостным предвкушением в груди.

Сегодня вечером я отправлюсь на бал-маскарад Пьетро Косты — вечер, окутанный тайнами, скрытый под маской порока, о котором шептались по углам самых закрытых салонов Флоренции.

Я лениво потянулась под льняными простынями, позволяя солнечным лучам растекаться по коже, словно тёплый мёд. Накинув халат, я на цыпочках пересекла мраморный пол и прокралась в мамины покои.

Её шкаф возвышался передо мной, словно сокровищница элегантности и власти. Я осторожно открыла его, вдыхая нежный аромат розовой воды и шёлка.

Все её платья шили на заказ лучшие мастера Флоренции. А поскольку сложением мы почти не отличались, я точно знала, что ищу.

Светлое платье — из белого шёлка, такого нежного, что он мерцал, словно лунный свет. От него одновременно веяло роскошью и опасностью. Я прижала платье к груди, чувствуя, как трепещет сердце, а затем тихонько унесла его в свою комнату, спрятав в шкафу.

Я спустилась по винтовой лестнице, скользя кончиками пальцев по прохладным железным перилам, и вошла в столовую, где уже подавали завтрак.