Её сердце бешено колотилось, его ритм грохотал между нами словно боевой барабан. Но лицо оставалось невозмутимым, гладким словно фарфор, безмятежным посреди окружавших нас следов смерти.

Только тело выдавало её.

Жар исходил от неё волнами, густой и удушливый словно пропитанный похотью дым. Её припухшие, приоткрытые губы безмолвно молили о моём рте, моих руках, о том, чтобы я её разрушил.

А её глаза… боги, эти глаза.

В них не было ни невинности, ни страха.

Они пылали голодом. Глубоким, порочным голодом, отражавшим мой собственный.

Она хотела, чтобы я её пожрал.

Хотела, чтобы я сломал её.

Хотела, чтобы её развратила тьма, которую я годами пытался держать погребённой внутри.

— Я тебя не боюсь, — произнесла она мягко и уверенно. — Я хочу тебя. Всего. Наконец-то я чувствую себя живой. Свободной. И всё благодаря тебе.

— Блядь, Алина, — прорычал я, дыхание перехватило. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

Она подняла руку, её прикосновение было лёгким словно пёрышко, но властным, и пальцы очертили контуры моего лица. Затем скользнули ниже по груди, по животу, пока её рука не исчезла под моими бриджами.

Её пальцы крепко обхватили мой член — собственнически, безжалостно.

— Когда я смотрю, как ты убиваешь, — прошептала она, не отрывая от меня глаз, — я становлюсь насквозь мокрой.

Я едва не потерял контроль прямо в этот момент.

И она это знала.

Не колеблясь, она задрала юбку и отодвинула нижнее бельё, откидываясь на кровать словно тёмная богиня, обнажившая себя для жертвоприношения.

Её пальцы скользнули между бёдер, по блестящим от влаги складкам. Она издала низкий, глубокий стон, и этот звук ударил меня под дых.

Я сорвался.

С рычанием я схватил её за бёдра и широко развёл ноги, срывая с себя одежду и нависая над ней. Мой член пульсировал у её входа, уже скользкого от её влаги и отчаянно жаждущего проникнуть внутрь.

— Я хочу, чтобы ты трахал меня как чудовище, — прорычала она. Её ноги обхватили мою талию, пятки впились мне в спину, притягивая ближе. — Разрушь меня.

Я резко вошёл в неё одним жестоким толчком, погружаясь до самого основания. Она выгнулась подо мной с таким грязным, первобытным криком, что кровь загрохотала у меня в ушах.

Мои пальцы крепче сжались на её горле — не настолько, чтобы причинить боль, лишь достаточно, чтобы заявить на неё свои права. Я наклонился ближе, коснувшись губами её уха.

— Я сделаю тебя своей, — прорычал я низким, гортанным от желания голосом. — Ты станешь моей королевой. Моей порочной, грешной королевой. И я утоплю тебя в такой тьме, что ты будешь умолять меня больше никогда не показывать тебе свет.

Каждый мой жестокий толчок она встречала с жадностью, ногтями оставляя красные полосы на моей спине, её тело двигалось дико и неумолимо. Она не ломалась подо мной — она поднималась вместе со мной, горела вместе со мной, пожирала меня.

Здесь не было места нежности. Ни единой паузы.

Только скользкая от пота кожа, задыхающиеся рты и неумолимый ритм похоти, сталкивающейся с безумием.

Только две сломленные души, цепляющиеся друг за друга посреди разрушительных последствий собственных грехов.

Я никогда ещё не чувствовал себя настолько живым и настолько принадлежащим кому-то. Настолько… увиденным.

Эта мысль потрясла меня.

Когда-то я думал, что знаю, каково это — любить. Я обожал Зару. Боготворил наших детей. Я бы умер за них.

Но их больше не было — их отняли у меня предательство и кровь. Теперь они преследовали меня во снах тихими стенаниями из преисподней, напоминая обо всём, что я потерял.

Я отогнал воспоминания, загоняя их обратно в самые глубокие недра, где им и надлежало оставаться.

Потому что Алина была здесь.

Алина была настоящей — дикой, порочной, моей.

Я смотрел ей в глаза, двигаясь внутри неё и ощущая энергию между нами словно бурю — яростную и притягательную. Но затем… что-то мелькнуло.

Едва заметное, но совершенно очевидное.

В ней была тьма. Дикая, мерцающая сила прямо под поверхностью. Не моя. Пока ещё не моя.

Она оказалась гораздо темнее, чем я предполагал.

Намного темнее.

И впервые… я не был уверен, что именно я развращу её —

Или она уничтожит меня.

ГЛАВА 12

АЛИНА

После нашей близости я чувствовала невероятный прилив сил и лёгкость — словно с моей груди наконец убрали огромный валун. Странное, головокружительное ликование бурлило в венах, пока я босиком кружила по дому, переступая через окровавленные останки своей семьи без единой капли вины.

Удушающая хватка их консервативных, ограниченных представлений больше не сковывала меня — никаких масок. Никакого притворства.

Я была свободна.

А мужчина, подаривший мне эту свободу, — мой тёмный, губительно прекрасный любовник Бальтазар — наблюдал за мной с озадаченной искрой в глазах.

— Никогда не видел тебя такой весёлой, — произнёс он, небрежно прислонившись к дверному косяку гостиной.

Его бриджи всё ещё были расстёгнуты, рубашка наполовину выбилась наружу и смялась от моих пальцев, которые всего несколько минут назад впивались в него. Длинные волосы спутались и падали вокруг лица словно ореол греха. Он выглядел диким, измученным страстью. Прекрасным в своей первобытной жестокости.

Он неторопливо принялся приводить себя в порядок, заправляя рубашку и застёгивая пуговицы, но взгляда с меня не сводил — в нём смешались любопытство и беспокойство.

Возможно, я действительно переступила черту.

Но, боги, как же это было восхитительно.

Когда я смотрела, как он убивает… во мне пробудилось нечто первобытное. Словно дикая сущность внутри меня наконец очнулась, откликнувшись на зов, о существовании которого я даже не подозревала, пока Бальтазар не ворвался в мою жизнь.

В крови был покой. В наступившей после неё тишине.

И в Бальтазаре.

Я любила его за это — за хаос, за ясность, за то, что он вернул меня к самой себе.

Мне больше не нужно было изображать хорошую дочь, послушную марионетку.

Отныне я буду танцевать в собственном ритме. А Бальтазар?

Он был маэстро. Ритмом. Пламенем.

Даже с другого конца комнаты я ощущала исходящую от него энергию — опасную, притягательную, неотразимую. Рядом с ним я чувствовала себя живой.

Чувствовала, что для меня нет ничего невозможного.

— Не могла бы ты прекратить резвиться и поцеловать меня на прощание, amore mio? — спросил Бальтазар с ухмылкой, поправляя воротник перед забрызганным кровью зеркалом.

Я обернулась, приоткрыв губы.

— Куда ты уходишь?

Он ответил не сразу. Только улыбнулся — невозмутимо, загадочно.

— У меня есть дела.

— Какие ещё дела? — Моя улыбка дрогнула, и сквозь эйфорию пробилась вспышка раздражения.

— Разные, — уклончиво бросил он, после чего провёл пальцами по волосам, пытаясь усмирить тот беспорядок, который устроила я.

— Почему ты не хочешь мне рассказать? — промурлыкала я, направляясь к нему, нарочито покачивая бёдрами. Мои пальцы скользнули по его острой челюсти, очерчивая до боли знакомый контур, а мне уже хотелось снова попробовать его на вкус.

Но вместо ответа он грубо схватил меня одной рукой за лицо и поцеловал — глубоко, грязно, собственнически. Его зубы царапнули мою нижнюю губу, вырвав из меня вздох, который тут же перешёл в стон. Я растаяла в его объятиях, внизу живота разгорался жар, но даже когда тело откликнулось на него, что-то внутри меня взбунтовалось.

Я извернулась, пытаясь вырваться из его хватки. Моя рука взметнулась, готовая дать ему пощёчину. Но когда я замахнулась, его уже не было.

Ладонь рассекла лишь клочок черноты.

Он исчез.

— Будь ты проклят, Бальтазар! — закричала я в пустую комнату.

И где-то среди теней мне почудился его смех — низкий, насмешливый.