Я билась под ними словно дикое животное. Каждый нерв в моём теле кричал: Не дай им победить.

Доктор Карсон повернулся к Филипу и что-то крикнул, но за собственными судорожными рыданиями я не расслышала ни слова. Филип кивнул, а затем одной железной хваткой перехватил оба моих запястья, удерживая меня так, словно я весила не больше пёрышка.

Доктор Карсон порылся в саквояже и достал маленький стеклянный пузырёк. Опустившись рядом со мной на колени, он силой разжал мне челюсти.

— Нет! — Я замотала головой, пытаясь вырваться, но его пальцы стиснули моё лицо словно тиски. Горькая жидкость обожгла рот. Я давилась, захлёбывалась, но он зажал мне губы, заставляя проглотить.

— Это поможет вам почувствовать себя лучше, — произнёс он. Его голос был слишком спокойным, слишком безучастно-врачебным.

Почти сразу мышцы обмякли. Мир стал тяжёлым. Размытым. Словно я тонула в патоке. Конечности перестали слушаться и бессильно растеклись по постели.

Несколько мгновений мужчины стояли надо мной, наблюдая, не начну ли я снова вырываться. Но когда я не пошевелилась, они отступили. Я услышала скрип открывшейся двери, а затем тихий щелчок, когда она закрылась за ними. Их голоса доносились снаружи — приглушённые и далёкие.

Горячие слёзы потекли по щекам. Я не могла двигаться. Не могла кричать. Мне оставалось лишь лежать, пленницей собственного тела — преследуемая призраками, одурманенная и сломленная.

Ребёнок разрушит всё.

Он будет меня тормозить. Привяжет. В моей жизни не было места такой слабости. Мне нужны были кинжалы, и нужны они были мне — не какому-то ребёнку и не ради обречённого сказочного финала.

Стиснув зубы от боли, я перекатилась на бок и заметила на полу осколок зеркала. Я потянулась к нему, пальцы двигались медленно, словно сквозь патоку. Стекло было острым. Зазубренным. Идеальным.

Я прижала его к коже и начала резать — неловко, дрожащей рукой, но решительно.

И тут воздух изменился.

Тяжёлый. Удушающий. Я не могла дышать.

А потом появилась она.

Зара.

Она возникла из теней словно призрак, сотканный изо льда и ярости, её обсидиановые глаза впились в мои. Сердце завопило в груди.

Я не успела пошевелиться, как она схватила меня за горло и впечатала в стену. Боль пронзила всё тело, когда затылок отскочил от дерева. Рот раскрылся в беззвучном крике. Кричать не было смысла — Заре было всё равно.

Она удерживала меня у стены, её ледяные пальцы словно клеймили мою кожу.

А потом она рассмеялась.

Звук напоминал треск ломающихся костей.

Она схватила меня за волосы и ударила головой о стену — раз, второй, ещё раз. Перед глазами всё побелело. Мир закружился. Но я всё равно не закричала.

— Ты оставишь этого ребёнка, — прорычала она, и её голос прозвучал словно смертный приговор. — Или я покажу тебе, что такое настоящая пытка. Может, начну с твоих пальцев.

Она схватила меня за руку и крепко стиснула один палец, её ногти впились в него словно когти, добираясь до самой кости.

— Давай оторвём их один за другим, а?

Из моего горла вырвался сдавленный крик, и я рванулась в сторону, вырывая руку из её когтей.

Она запрокинула голову и снова рассмеялась — неестественным смехом, от которого задрожали стены.

А затем исчезла, как раз когда в коридоре раздались шаги.

Я рухнула на кровать, всё тело пульсировало от боли, в голове звенело. Меня сотрясали рыдания — настоящие, надрывные. Бальтазар, подумала я, и его лицо промелькнуло в хаосе моего сознания.

Но он не придёт. Не в этот раз.

Не после того, что я сделала.

Предательство. Ложь. Яд.

Я была одна.

Совершенно, непростительно одна.

И тут дверь со скрипом открылась.

В комнату вошёл Филип, держа в руках поднос.

— Я принёс вам поесть, — произнёс он с мягкой улыбкой. — Похоже, вам сейчас не помешает немного заботы.

От его доброты мне хотелось закричать. Но вместо этого слёзы высохли. Боль стала холодной.

И что-то внутри меня изменилось.

В голове начал складываться новый план — тёмный и острый, как осколок, которым я резала свою кожу.

Я соблазню его. Заставлю в себя влюбиться. Позволю ему поверить, что ребёнок его. Я похороню правду так глубоко, что она никогда не всплывёт наружу.

А пока он будет цепляться за эту надежду, я найду кинжалы.

Никто меня не остановит — ни Бальтазар, ни Зара, ни сама судьба.

Не теперь.

Никогда.

ГЛАВА 21

БАЛЬТАЗАР

Во рту было такое ощущение, словно его набили ватой и оставили гнить. Я очнулся, дрожа на холодном полу, ноги и руки запутались в брошенной меховой шкуре, лежавшей рядом словно туша. Судя по всему, во сне я метался — если то, что я только что пережил, вообще можно было назвать сном.

Я моргал, пытаясь разогнать туман перед глазами, но веки скребли по ним словно песок по ободранному камню. Каждый мускул пронзила боль, когда я заставил себя подняться. Комната закружилась — жестокая карусель теней и расколотого света. Я, пошатываясь, двинулся вперёд, одной рукой цепляясь за край роскошного дивана, другой — за кофейный столик, и кое-как потащился через гостиную по истёртому ковру.

Что-то было не так. Очень не так.

Мысли путались. Что за хуйня была в том напитке? Во рту стоял вкус яда и сожаления.

— Алина! — позвал я, но голос вышел хриплым, едва громче рычания. — Алина! — Я попробовал снова, на этот раз громче. — Где ты, сука?

Мой голос заметался по дому, отзываясь эхом словно проклятие.

Подгоняемый яростью, я ворвался в одну комнату, затем в другую — обыскал весь первый этаж, потом поднялся наверх. Никаких следов. Ни намёка на её запах. Ни следа её тепла.

Только тишина.

Только грёбаная тишина.

Я пронёсся по дому словно сорвавшаяся с цепи буря. Опрокидывал мебель, выдёргивал ящики, вырывал одежду из шкафов и разбрасывал её по комнатам. Драгоценности сыпались на пол словно осколки предательства. Я крушил безделушки, разбивал стекло. Мне было плевать. Я хотел что-нибудь сломать. Хотел, чтобы весь мир горел вместе со мной.

— Где ты, Алина? — прорычал я, оскалив зубы. — Что ты натворила?

Каждая следующая комната казалась ещё более пустой, чем предыдущая. Стены насмехались надо мной. Её отсутствие насмехалось надо мной.

Я разрывал папки, разбрасывал бумаги, перерывал всё, что могло подсказать, куда она отправилась. Но всё было напрасно. Всё это — грёбаное ничто.

Ярость бурлила, закипая под кожей словно кислота. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвётся. Она исчезла.

И впервые за, казалось, целые столетия я не был уверен, что сумею её вернуть.

Я отказывался верить, что она действительно меня бросила. Но чёрное, разъедающее сомнение уже вгрызалось в мысли — дикое, неумолимое.

А что, если бросила?

Что, если я потерял её… навсегда?

Я опустился на пол главной спальни. Ярость покинула тело, сменившись тяжестью, которой я не мог дать названия. Кулаки сжались на половицах, последние остатки гнева угасали, оставляя после себя лишь оцепенение.

Она бросила меня.

Не просто ушла. Нет, она одурманила меня и отравила. Ускользнула из моих рук, не оставив ни следа, ни запаха, ни прощального слова.

И это уничтожило меня.

Твёрдый пол давил на позвоночник, пока я смотрел в потрескавшийся потолок. Я чувствовал каждую вспышку боли, пронзавшую тело, но ничто не могло сравниться с той болью, что разрывала меня изнутри. Там, где прежде жила уверенность, теперь зияла пустота.

Я верил, что она поклоняется мне, что я был её богом, её одержимостью, всем её миром.

А теперь?

Теперь я был всего лишь мужчиной.

Одиноким. Преданным.

Забытым.

Она пробила погребальный колокол по всему, что было между нами, а я даже не услышал его звона.