Я не ответила — не могла. Во всяком случае, правду. И уж точно не собиралась давать ему понять, что понимаю его слова. Пока нет.

Он был высоким, лет тридцати, с потемневшей от солнца кожей и крепким телосложением человека, привыкшего к физическому труду, — широкие плечи, жилистые руки. Его глаза поймали скудный свет, и в них проступили бурные зелёно-голубые водовороты, словно море перед штормом. Каштановые волосы были зачёсаны назад со лба, подчёркивая резкие скулы и квадратную челюсть, покрытую щетиной. На нём была простая льняная рубашка с закатанными до локтей рукавами и поношенные сапоги, заляпанные грязью.

— Откуда ты? — спросил он. — Можешь назвать мне своё имя?

Его голос был низким и хрипловатым, но в нём чувствовалось тепло — мягкость, скрытая за этой грубостью.

— Non ti capisco (прим. пер. итал. — Я не понимаю тебя), — пробормотала я, глубже зарываясь в одеяло, мой голос едва можно было расслышать.

Он склонил голову набок, нахмурив брови и слегка поджав губы от раздражения. Уперев руки в бока, он разглядывал меня словно загадку, в которой недоставало половины строк.

— Хм-м-м, — промычал он, затем поднял палец и вышел из комнаты.

Я лежала, тяжело и прерывисто дыша, тело дрожало — я пыхтела словно сука во время течки, стыдясь того, насколько разбитой себя чувствовала.

Вернувшись, он принёс влажную ткань и фарфоровый кувшин. Он налил воду в таз, опустился рядом со мной на колени и смочил ткань. Осторожно отжал её, а затем протянул руку к моему лицу.

— Нет! — огрызнулась я, оттолкнув его руку с большей силой, чем сама от себя ожидала.

Он вздохнул, снова выдал своё «Хм-м-м» и опять исчез.

На этот раз, вернувшись, он держал в руке осколок зеркала. Не говоря ни слова, он опустился на колени и поднял его так, чтобы я могла увидеть себя.

Я ахнула.

Собственное отражение было почти неузнаваемым: синяки расцвели на щеках словно полевые цветы, нос и губы распухли и были разбиты. Тонкие порезы покрывали челюсть и шею, а от уха до ключицы тянулась длинная воспалённая рана. По её краям запеклась густая, липкая кровь.

Руки дрожали, когда я убрала с лица спутанные волосы, открывая весь масштаб повреждений.

И тут я увидела её — Лейлу.

Её лицо, обезображенное и искалеченное моими пытками, возникло в сознании словно призрак. А теперь… я выглядела как она. Я была ею. Эта агония. Это унижение. Этот первобытный ужас. Всё это теперь отзывалось в моём изломанном теле.

О Боже. Вот что она чувствовала перед смертью.

Меня захлестнула ярость — ослепляющая, раскалённая добела и не имеющая выхода. Я хотела кричать. Хотела что-нибудь разбить. Разорвать весь мир на части. Но я была слишком слаба. Мне оставалось лишь лежать, окутанная той самой болью, которую когда-то причиняла другим.

Мужчина снова смочил ткань, но затем замер и приподнял её, безмолвно спрашивая разрешения.

— Нет, — повторила я, на этот раз тише, мой голос едва превышал шёпот. Я отвела его руку, в моих избитых глазах стояли слёзы. — Я этого не заслуживаю.

Я не заслуживала доброты.

С тихим плеском он выпустил ткань из пальцев, и она упала в таз. Затем просто стоял и смотрел на меня с этой непроницаемой хмуростью. В ней не было жестокости. Не было холода. Но она пронзала глубже любого клинка.

Хотя в его взгляде словно читалась боль.

Всю жизнь меня желали — мне завидовали, меня восхваляли, за мной гонялись. Я не привыкла к жалости. Я не хотела, чтобы меня разглядывали словно какое-то израненное существо, едва цепляющееся за жизнь.

Отвернувшись от него, я перекатилась на другой бок и натянула тонкое одеяло на голову, прячась от его взгляда.

Его шаги удалились, тяжело отстукивая ритм по деревянному полу. Дверь со скрипом открылась, а затем с тихим щелчком закрылась. Наступила тишина.

В конце концов я вытянула ноющие конечности на набитом соломой матрасе и позволила телу утонуть в затхлом постельном белье. Время утекало вместе с неровными, судорожными вдохами. Не знаю, сколько я так пролежала, прежде чем услышала вдалеке стук копыт и грохот деревянных колёс.

Я заставила себя добраться до окна.

Снаружи остановилась запряжённая лошадью повозка. С козел спустился щеголеватый мужчина, его тёмные усы были навощены и закручены острыми кончиками, а чёрный сюртук оставался безупречным, несмотря на дорожную пыль. Он достал сзади кожаный саквояж и на мгновение замер, оглядывая сухие земли вокруг. Солнце висело низко над горизонтом, превращая поля в пламя. Развалившийся вдали амбар походил на надгробие.

Мужчина скрылся из виду, направившись к дому.

Через несколько мгновений к моей комнате тяжело застучали сапоги. Дверь открылась, и мужчина, ухаживавший за мной, вошёл вместе с усатым незнакомцем.

— Здравствуйте, мисс, — произнёс вошедший по-итальянски.

Я резко села, и вопросы хлынули с моих губ один за другим.

— Вы говорите по-итальянски? Где я? Кто меня сюда принёс? Кто он? — Я указала на мужчину, который заботился обо мне. — Что это за место?

— Подождите, подождите, — произнёс усатый мужчина, успокаивающе двигая руками. — Вы должны говорить медленно. Я не очень хорошо владею итальянским. Но сначала давайте познакомимся. Это Филип Уэстон. — Он указал на второго мужчину. — А я доктор Клайв Карсон. Как вас зовут?

Я покачала головой и изобразила свой самый отрепетированный непонимающий взгляд.

— Non ti capisco.

Доктор Карсон даже не дрогнул.

— Филип рассказал, что вы несколько дней были без сознания, — продолжил он, теперь медленнее, его итальянский был вполне сносным. — Он сказал, что нашёл вас окровавленной и полумёртвой на равнине, когда вернулся с войны. — Его глаза сузились. — Кто вас избил?

— Не помню, — бесцветно солгала я. — На меня напали в лесу.

— Жаль, — пробормотал он. — Вы… gravemente ferita. Тяжело ранены. Вот какое выражение я пытался вспомнить. Могу я вас осмотреть?

Мой взгляд метнулся от него к Филипу. Я замешкалась, а затем покачала головой.

— Прошу вас, дорогая, — мягко произнёс он. — Без лечения вы не сможете нормально восстановиться. Позвольте мне помочь. Филип выйдет. Правда ведь, Филип?

Филип один раз кивнул и молча вышел из комнаты.

Я тяжело вздохнула и устало пожала плечами. Доктор не стал терять времени.

Из потрёпанного саквояжа он достал набор отполированных инструментов и маленьких стеклянных пузырьков. Там были травы, пила, щипцы… полный арсенал военного врача. Он раздвинул разорванную ткань на груди моего платья и с отточенной точностью принялся за осмотр, стараясь не обнажать больше, чем было необходимо. Ощупывал, надавливал, что-то бормотал себе под нос. Закончив, он убрал всё обратно и молча вышел.

Через несколько минут он вернулся с непроницаемым выражением лица.

— Не знаю, куда ушёл Филип. Но у меня есть новости. Надеюсь… — Он мучительно подбирал слова. — Мой итальянский… подзабыт. — Он поднял руки и покачал ими, словно держал младенца.

Ледяной ужас пронзил позвоночник.

— Нет… — прошептала я, широко распахнув глаза. — Нет, нет, нет, нет…

Этого не может быть.

Ребёнок должен быть от Бальтазара.

— Нет! — завизжала я, ярость взорвалась в груди словно пушечный выстрел. Забыв о боли, я вскочила с кровати и схватила доктора за воротник, ногтями полоснув его по горлу.

— Вон! — закричала я. — Убирайтесь от меня!

Доктор Карсон ошеломлённо отшатнулся, разинув рот.

— Я должна уйти, — прорычала я, тяжело дыша словно дикий зверь. — Сейчас же.

Его голос сорвался, когда он вырвался из моей хватки.

— Филип!

Дверь с грохотом распахнулась.

Филип ворвался внутрь словно раскат грома, его лицо исказила тревога. Вдвоём мужчины набросились на меня. Я лягалась, вырывалась и кричала, но они прижали меня к матрасу, обездвижив руки своим общим весом.

— Она сошла с ума! — рявкнул доктор Карсон по-итальянски, следом выплюнув целую вереницу ругательств на английском. — Мы не собираемся причинять вам вред! Мы просто хотим помочь — чёрт возьми, успокойтесь!