Я стиснул зубы от боли, напряг челюсть, каждая мышца была натянута как струна.

— Конечно, ты имеешь значение. Ты ведь сосуд, который вынашивает нашего ребёнка, разве нет?

Слова повисли в воздухе словно яд.

Даже я слышал, насколько пусто они прозвучали. Я попытался улыбнуться, смягчить удар, но улыбка исказилась на лице словно маска, которую никак не удавалось удержать на месте.

Глаза Скарлетт расширились — её неверие резануло острее любого клинка.

— Сосуд? — прошептала она, и это слово прозвучало словно нанесённая ей рана.

Очередная схватка накрыла её волной. Она судорожно вдохнула, голос сорвался.

— Пожалуйста… нам нужна медсестра. Врач… хоть кто-нибудь.

— Я сам приму роды, — слишком поспешно, слишком самоуверенно отрезал я.

Её голос задрожал.

— Ты вообще знаешь как?

— Да, — солгал я. — Я точно знаю, что делать.

Я понятия не имел, что делаю.

Но этот ребёнок был моим.

И я собственными руками помогу ему появиться на свет — чего бы мне это ни стоило.

Шли часы, а я наблюдал, как лицо Скарлетт искажается с каждой схваткой, как лоб блестит от пота, а челюсти плотно сжимаются. Она стискивала мою руку словно тисками, её влажная ладонь лежала в моей. В комнате было нечем дышать — воздух пропитался запахами крови, дыхания и страха.

И наконец это случилось.

Луч света из окна скользнул по коже Скарлетт, когда она издала гортанный крик и потужилась, вложив в это последние силы измученного тела. Я увидел макушку крошечной головки, затем конечности — скользкие, беспорядочно дёргающиеся, — и ребёнок выскользнул в этот мир.

Сердце бешено колотилось. Благоговение и ужас боролись во мне, когда я протянул руки и принял ребёнка.

На шее младенца мерцала тонкая цепочка с безошибочно узнаваемым знаком Связанных временем.

Я заставил себя отвести взгляд. Сейчас было не до этого.

Потому что Скарлетт стремительно теряла кровь. Слишком стремительно.

— Бальтазар! — выдохнула она едва слышным хрипом. — Мне нужно в больницу. Мне нужна помощь, сейчас же!

Меня захлестнула паника.

Не говоря ни слова, я призвал бурю — тёмную, воющую и живую. Грохнул гром, закручивающаяся пустота окутала нас и вырвала сквозь время и пространство.

Скарлетт закричала, прижимая ребёнка к груди.

— Что происходит?

— Тише. — Я крепко прижал её к себе. — Ты всё равно ничего из этого не вспомнишь.

Ветер хлестал нас со всех сторон, пока мы не рухнули прямо в стерильный больничный коридор, а люминесцентные лампы над головой замигали, словно наше появление нарушило саму ткань реальности. Скарлетт цеплялась за меня, бледная и обессиленная.

— Пообещай мне… — прошептала она, едва шевеля губами. — Пообещай, что назовёшь его Тристаном. В честь моего дедушки.

У меня перехватило дыхание.

— Не говори так. Ты говоришь так, словно собираешься…

— Я могу не выжить, — пробормотала она. Кожа стала мертвенно-белой, веки трепетали словно угасающее пламя свечи.

— Нет. — Слово вырвалось из горла сквозь стиснутые зубы. — Ты будешь жить, Скарлетт. Я не позволю смерти прикоснуться к тебе. Не сегодня.

Я настоял на том, чтобы войти вместе с ней в отделение неотложной помощи, нависая над ней словно защитная стена и прижимая к себе нашего новорождённого, будто одной лишь силой воли мог удержать её в этом мире.

— Ты выкарабкаешься, — произнёс я скорее для себя, чем для неё. — Врачи о тебе позаботятся.

Вошла медсестра — деловитая и собранная.

— Мистер, э-э… — Она взглянула на карту в руке.

— Зовите меня Бальтазар. Этого будет достаточно.

Она быстро кивнула.

— Бальтазар. Вы не могли бы подождать в приёмной, пока мы проведём несколько анализов и сделаем ей переливание крови? Обычная процедура.

Не мог бы я? Разумеется, не мог. Каждый инстинкт кричал, что я должен остаться рядом с ней.

— Это ненадолго, — мягко добавила она. — Мы скоро за вами придём.

Неохотно я вышел, прижимая младенца к груди — такого маленького, тёплого и живого. Я посмотрел на него, и на одно короткое мгновение весь мир сузился до нас двоих. Мой сын. Чудо в моих руках. Он заполнил пустоту в моём сердце, о существовании которой я даже не подозревал, но которая всё это время болела. После стольких лет одиночества… стольких потерь… вот он — чистый, совершенный, мой.

Но когда я проходил мимо уборной, что-то заставило меня резко остановиться.

Дверь была приоткрыта — лишь едва заметная щель.

Из тёмного проёма на меня смотрел глаз — всего один. А потом исчез. Дверь с тихим щелчком закрылась.

По позвоночнику пробежал холодок.

Я едва успел осознать охвативший меня страх, как раздался крик ребёнка — резкий, внезапный, рассекающий воздух словно клинок.

— Тише, — прошептал я, осторожно покачивая его на руках и пытаясь успокоить нас обоих. Но тревога не отпускала, всё туже обвивая рёбра и нашёптывая, что что-то не так.

Дым без огня. Шаги без звука. Опасность без облика.

Я ускорил шаг, крепче прижимая к себе сына, и каждый мой шаг сопровождала непоколебимая уверенность: нечто зловещее только что избрало нас своей целью.

ГЛАВА 34

АЛИНА

С тех пор как мы вернулись из Исландии — особенно после разговора с Ли, — ощущение надвигающейся беды прилипло ко мне словно вторая кожа. Каждое утро я просыпалась от тошноты, всё тело ломило от усталости, будто я вообще не спала. Кожа стала бледной, почти прозрачной, а под поверхностью постоянно кипела ярость, то и дело прорываясь наружу внезапными, неконтролируемыми вспышками.

Джек держался от меня подальше. Осторожно. Тихо. Словно чувствовал, что я могу взорваться в любую секунду.

После нескольких недель ежедневной рвоты и всё ухудшающегося самочувствия я наконец заставила себя пойти к врачу. Она терпеливо слушала, делая записи, пока я выкладывала ей всё. Потом протянула мне пластиковый стаканчик и сказала.

— Иди пописай сюда.

Я ошеломлённо моргнула. Мне казалось, что я умираю, — а ей понадобился анализ мочи?

— Просто сделай это, Алина, — мягко сказала она со знающей улыбкой на губах. — Кажется, я уже понимаю, что с тобой происходит.

Я сделала, как она просила, оставила стаканчик в окошке для анализов и вернулась в кабинет.

Когда я вошла, она что-то записывала, не отрывая глаз от блокнота. Тишина давила на меня. Наконец она подняла голову, и выражение её лица было серьёзным и сочувственным.

— Ты беременна.

Эти слова ударили меня словно в грудь.

— Что? — Голос дрогнул, превратившись едва ли не в шёпот. Комната покачнулась. Глаза наполнились слезами, и всё вокруг расплылось.

Я не могла говорить — не могла даже дышать, — пока внутри меня спутывались тысячи эмоций: шок, ужас, неверие.

Беременна?

Я вцепилась в край смотрового стола. Как такое могло произойти?

И тут меня осенило.

Воспоминание всплыло словно шёпот во тьме — тот день, когда мы с Джеком нашли кинжал. Огонь между нами. Безрассудная страсть.

Врач протянула мне салфетку, и я вытерла слёзы, хотя это казалось бессмысленным. Я плакала не от радости. Я была раздавлена.

Я подумала о будущем — о том будущем, которого никогда не выбирала. Я не хотела этого ребёнка. От одной мысли о материнстве меня тошнило. Снова? В этом веке? Я уже однажды была матерью, давным-давно, в восемнадцатом веке. Та жизнь закончилась болью и кровью. Зачем мне повторять всё снова?

Я пришла сюда с одной целью — найти кинжалы Солнца и Луны, утопить этот мир во тьме и заставить Бальтазара преклонить передо мной колени.

А вместо этого застряла здесь — в ловушке брака без любви с Джеком, вынашивая его ребёнка словно проклятие. Каждый вдох казался ядом. Его прикосновения, его голос, даже то, как он смотрел на меня, вызывали у меня отвращение.