А затем пришли ужас — и наслаждение.

Из разверстых швов его чудовищного тела посыпались личинки, извиваясь и падая на мою обнажённую кожу — мягкие и влажные. Я ахнула, на мгновение охваченная ужасом, но даже когда невольно дёрнулась, внутри меня всё пульсировало, требуя большего. Требуя его.

Его член вошёл в меня — твёрдый, толстый, безжалостный, — и я вскрикнула не только от потрясения, но и от ослепительной, раскалывающей душу волны экстаза. Гротескное и божественное столкнулись внутри меня, и я уже не понимала, рыдаю или стону, умоляю или рассыпаюсь на части.

Личинки ползали по моему животу, бёдрам, груди, и я закричала, в панике смахивая их с себя, даже когда мои бёдра вскидывались навстречу каждому жестокому толчку Бальтазара, отчаянно требуя ещё. Казалось, он понимал это искалеченное противоречие внутри меня, и его тело двигалось в безупречном, беспощадном ритме — словно зверь, поклоняющийся храму моего тела и увлекающий меня к самому краю безумия.

Стены расплывались перед глазами. Свечной дым вился в воздухе, заливая кровать и мертвенную красоту его лица адским красным светом. Его глаза — один пылающий сверхъестественным огнём, другой чёрный от древней смерти — пронзали меня насквозь. И под тяжестью его взгляда я съёжилась.

Мы двигались в тёмном, чувственном ритме — переплетённые конечности, украденные вдохи, плоть, ударяющаяся о плоть. Его кожа, местами прохладная и скользкая, казалась бальзамом для моей лихорадочной жажды. Он одновременно был трупом и богом, кошмаром и любовником — и я хотела всё это целиком.

С каждым движением, с каждым рычанием, которое он выпускал мне в шею, моя связь с реальностью слабела всё сильнее. Я превращалась во что-то новое. Что-то тёмное. Что-то принадлежащее ему.

И я никогда не хотела возвращаться обратно.

Я посмотрела на его лицо — такое пугающе неподвижное, такое мучительно непроницаемое, но каким-то образом переполненное невысказанными эмоциями. Бальтазар подавлял меня одним своим присутствием. В нём сочетались красота и ужас, божественность, переплетённая с разложением. От него исходило нечто древнее и первобытное, заставлявшее мою душу содрогаться, а тело — гореть.

Я трахалась с полутрупом-полубогом — его плоть одновременно гнила и сияла, а тело источало жар, словно сердце раскалённой печи. Каждый толчок погружал меня всё глубже в безумие.

Всё казалось сном, лихорадочной галлюцинацией, из которой я не могла вырваться. Я лежала под ним, задыхаясь, обмякнув всем телом, пока его член с беспощадной силой врывался в меня. Его пальцы следовали по тонким линиям моих вен, словно он читал моё тело как священное писание. Его окровавленное сердце билось о мою грудь — обнажённое, всё ещё живое, — артерии пульсировали, свиваясь и распрямляясь, словно змеи из плоти и силы.

Время перестало существовать.

Часы пролетали в тумане мерцающих свечей и отчаянных движений. Наши тела блестели от пота. Воск стекал на пол. Тени пожирали комнату, а мы всё продолжали двигаться вместе во тьме — два монстра, два любовника, запертые в нечестивом ритуале.

А потом… что-то изменилось.

Меня окутал покой — странный, всепоглощающий. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько связанной с другим существом, настолько погружённой в общее наслаждение. Словно моё тело стало водой, его — огнём, и вместе мы вскипели, превращаясь во что-то новое.

Наслаждение и ужас бурлили во мне, словно расплавленная лава. Я извивалась под ним, разрываясь между исступлением и желанием, одной рукой цепляясь за кость его бедра, другой — за сухожилия мышц, всё ещё державшихся на нём.

— Я сейчас кончу, Бальтазар, — выдохнула я хриплым от желания голосом. — Только попробуй остановиться.

Он стал двигаться яростнее, безжалостнее. Каждый толчок разбивал меня всё сильнее. Его рык отдавался вибрацией вдоль позвоночника — дикий и первобытный. Он подвёл меня к самому краю небытия и без всякой пощады швырнул за него.

Я взорвалась — рассыпалась на тысячу сияющих углей. Моё тело растворилось в частицах света и ощущений, каждое нервное окончание горело, каждая мысль была уничтожена. Я почувствовала, как уплываю, перестав быть человеком, превратившись лишь в звёздную пыль, пульсирующую во тьме и зависшую в космическом оргазме.

А затем — тишина.

Когда я пришла в себя, хрипло втягивая воздух приоткрытыми губами, он лежал рядом — снова человек. Чудовищная форма, только что терзавшая моё тело, исчезла, но исходившая от него энергия осталась — густая, дурманящая, словно благовония, вьющиеся по святилищу, воздвигнутому во славу погибели.

Бальтазар лежал, опираясь на локоть, и смотрел на меня. Его пальцы скользнули в мои волосы и принялись нежно их поглаживать — эта нежность казалась неуместной, слишком мягкой после той жестокой трансцендентности, которую мы только что пережили. Он прикасался ко мне как к своей собственности, как к хрупкому трофею, выражение его лица невозможно было прочесть… и всё же оно было невероятно наполненным.

— Ты вернулась, — пробормотал он, и на его губах появилась тихая улыбка.

— А куда я уходила? — спросила я дрогнувшим от растерянности голосом. Неужели я действительно видела, как он превращался? Или безумие наконец одержало верх?

— Кто знает? — ответил он, проводя костяшкой пальца по моей скуле. — Как ты себя чувствуешь?

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Простыни были грубыми, колючими — совсем не похожими на мягкие шелка, в которые я когда-то заворачивалась. В груди поселилась тупая боль.

— Не знаю, — прошептала я.

Он притянул меня к себе, прижавшись грудью к моей спине, и его горячее дыхание коснулось затылка.

— Кого же ещё спрашивать, если не тебя? — произнёс он тихо, но со знанием дела.

Он перекинул ногу через мою — его вес был таким знакомым, собственническим. Его наполовину возбуждённый член лениво прижимался к моему бедру, а то, как он прикасался ко мне теперь — медленно, неуверенно, — казалось сплошным противоречием. Словно солнечный свет посреди ночи. Словно поцелуй после войны.

— Это было поистине прекрасно, мой маленький монстр, — пробормотал он.

Я застыла. Пришлось подавить желание отшатнуться, вырваться из его объятий — маленький монстр. Я ненавидела, как легко он мог дать мне имя. Присвоить меня. Заставить забыть, где заканчивался он и начиналась я.

Мне хотелось закричать, что я не его. Что меня нельзя присвоить или сломать во имя любви.

Но вместо этого я промолчала.

Позволила ему верить, что я — его идеальное творение.

Тишину нарушал лишь ветер, стонущий в открытом окне и пробирающийся сквозь свечной дым и переплетение наших конечностей. Я смотрела на тени на потолке, а мысли бешено метались. Часть меня хотела бежать. Сбежать отсюда, от этого мужчины, от этой удушающей близости.

Но никто и никогда не узнает меня так, как он.

Никто и никогда не посмотрит на мою тьму с улыбкой.

Поэтому я осталась. Дрожащая. Молчаливая. Застрявшая между отвращением и тоской. Между любовью и потребностью быть свободной.

В конце концов он пошевелился рядом, набитый сеном матрас зашуршал, когда Бальтазар наклонился ко мне, согревая дыханием моё ухо. Его пальцы лениво скользнули вдоль ключицы, словно любовник смаковал тишину перед бурей.

— Я должен был убить тебя, Алина, — пробормотал он, касаясь губами моей кожи. — Я охотился за тобой сквозь время. Поклялся, что в тот миг, когда найду тебя… пролью твою кровь.

Он порочно улыбнулся.

— А вместо этого, — тихо произнёс он, — я влюбился.

Эти слова подействовали на меня словно наркотик — прекрасный, опасный, парализующий. Руки и ноги налились тяжестью. Мысли разлетелись, словно пепел на ветру. Я не знала, что сказать. Я больше не знала, кто я.

Я знала лишь одно: что-то изменилось.

И пути назад уже не было.

ГЛАВА 15

БАЛЬТАЗАР