— Тебе не следует меня любить, — хрипло выдохнул он сорванным голосом. — Тебе следует бежать.

— Я не хочу безопасности, — прошептала я. — Я хочу тебя.

И тогда он поцеловал меня — не нежно, не ласково, а так, словно ему нужно было сожрать меня, чтобы выжить. Его пальцы запутались в моих волосах и резко дёрнули, губы терзали мои — властно, собственнически. Я застонала ему в рот, упиваясь этим хаосом. С его кинжала всё ещё капала кровь. Я стиснула бёдра.

Когда он наконец отстранился, его пальцы скользнули по моей щеке почти благоговейно. В этом прикосновении было что-то поклоняющееся, сломленное и принадлежащее мне.

— Спасибо, — прошептал он едва слышно.

Я улыбнулась, наклонилась ближе и провела языком по острой линии его челюсти, ощущая вкус крови, соли и всего его хаоса. Напряжение, прежде искрившее между нами, словно оголённый провод, смягчилось, превратившись во что-то более глубокое. Магнетическое. Мы больше не были двумя отдельными душами. Мы стали частями одного общего голода, сталкивающимися, словно звёзды, связанными в танце, который мог закончиться лишь гибелью — или вечностью.

Но покой никогда не принадлежал нам надолго.

По воздуху прокатилась дрожь, густая от дурного предчувствия. Ладонь Бальтазара стиснула мою челюсть и резко притянула меня вперёд. Его рот обрушился на мой с жестокой силой — в поцелуе были лишь зубы и ярость, а горячее дыхание обжигало мои губы. Я обвилась вокруг него, прижимаясь к его твёрдому телу и изнывая от желания получить больше — получить его целиком.

И тут половина его тела начала меняться.

Я ахнула и отшатнулась, когда его кожа лопнула, словно перезрелый плод, расходясь рваными линиями по рукам и груди. Под ней его тело искажалось — блестели кости, сухожилия натягивались поверх мышц, а само превращение было одновременно гротескным и божественным. Вены пульсировали, словно реки крови. Его глаза, ещё недавно тёмные, теперь пылали адским светом, а в ухмылке обнажились острые, словно бритвы, зубы — чудовищные и в то же время возбуждающие.

Из ран на его теле выползали личинки, словно какая-то древняя скверна вновь зарождалась под кожей. Из его горла вырвался гортанный вопль — наполовину агония, наполовину глас божества, — от которого земля задрожала у меня под ногами. И всё же я хотела его.

Всё ещё любила его.

Сердце громыхало в груди, пока я смотрела на него — обнажённого, ужасающего и прекрасного в своём гротескном великолепии. Я шагнула вперёд — задыхаясь, бросая ему вызов.

— Я люблю тебя, лорд Бальтазар! — выкрикнула я, и голос мой был хриплым от похоти и безумия. — Всем своим порочным, разбитым сердцем.

В его глазах мелькнуло что-то человеческое — что-то давно утраченное.

— Как ты можешь такое говорить?! — взревел он, ударяя кулаками по окровавленной груди. Кровь и ошмётки плоти брызнули на половицы, пятная комнату смертью и преданностью. — Посмотри на меня!

— Я смотрю, — прошептала я, когда жар его дыхания опалил мою кожу. Я выгнулась назад, по позвоночнику стекал пот, а соски затвердели от внезапно нахлынувшего жара.

Я прикрыла лицо от обжигающего дыхания, словно от раскалённой печи, но не отвернулась.

— Я хочу, чтобы мир погрузился во тьму, — пробормотала я, дрожа от желания и отчаяния. — Потому что во тьме нам не придётся притворяться, будто мы не монстры. Мы могли бы править всем этим… вместе.

Воздух между нами пульсировал — густой от желания, от чего-то электрического и нечестивого. Наши взгляды сцепились в пожирающем танце, а под кожей укоренилось напряжение, похожее на молнию. Пути назад больше не было. Что бы ни ждало нас впереди, во тьме — боль, наслаждение, погибель, — мы встретим это вместе.

В таверне воняло дымом, выдохшимся алкоголем и сексом. Запах въелся в потрёпанные деревянные стены, словно пот в кожу. От него скрутило желудок, но внутри меня разгорался совсем другой огонь. Я чувствовала, как его взгляд прожигает мою спину, с мрачным собственничеством обводя каждый изгиб тела. Я не оборачивалась. Пока нет.

А когда наконец повернулась, встретила его взгляд с пылающим вызовом.

— Нам нравится, когда люди страдают, — сказала я голосом, бархатным от похоти и искренности. — И мне нравится, что теперь нам не нужно притворяться, будто это не так. Я хочу мир, созданный по нашему образу и подобию, — беспощадный и прекрасный.

Глаза Бальтазара сияли — один пылал, словно звезда, другой был порталом в сам ад.

— Где ты была всю мою жизнь? — пробормотал он. — Все остальные всегда хотели меня укротить. Завоевать мою любовь. Но ты… — Он шагнул ближе — благоговейный и опасный. — Ты хочешь быть со мной. Хочешь править вместе со мной.

Жар вспыхнул в груди, растекаясь ниже. Во мне больше не осталось страха — только огонь. Я шагнула вперёд, не отводя взгляда. Он улыбнулся. Такой улыбкой, которая обещала погибель. Улыбкой, говорившей, что он будет одновременно боготворить и уничтожать меня.

А затем он прошипел шелковистым голосом:

— Идём. Я должен заявить на тебя свои права… как на ту тьму, которой ты являешься.

Ступени скрипели под нашими ногами, и каждый стон дерева отдавался предвкушением. Воздух становился всё гуще от запаха мускуса и застарелого секса, раздувая пламя, разгоравшееся внутри меня. Пульс участился. Бёдра сжались.

Добравшись до верхней площадки, он ударом ноги распахнул дверь спальни. Комната была тусклой и убогой, кровать не заправлена, простыни испачканы следами прошлых грехов. Прежде чем я успела что-либо сказать, Бальтазар подхватил меня на руки, словно бог, забирающий своё подношение. Он бросил меня на матрас, и я погрузилась в его грубую поверхность, задыхаясь и изнывая от желания.

Он стоял у края кровати, нависая надо мной.

Наполовину человек. Наполовину кошмар.

Одна половина его тела была сплошь рельефными мышцами и натянутыми сухожилиями — прекрасная, смертоносная. Другая выглядела гротескно — местами содранная плоть обнажала подрагивающие вены и кости, пульсирующие древней силой. Один глаз мерцал ледяным голодом, другой сиял чем-то более мрачным, чем сама смерть.

Я должна была испугаться.

Вместо этого я истекала от желания.

Он смотрел на меня сверху вниз, словно король, обозревающий алтарь, на котором ему поклонялись. На окровавленных губах играла порочная ухмылка.

— Моя порочная искусительница, — произнёс он низким, интимным голосом, словно тайна, скользнувшая по атласу. — Я хочу заставить тебя кричать до тех пор, пока сами боги не отвернутся.

Он заполз на меня, словно бог, выкованный из кошмаров и желания, — воплощённая мощь, мышцы напряжены, как у хищника, каждый дюйм тела вибрирует от неземной энергии. Его кожа едва заметно мерцала, словно светилась изнутри, источая тёмную, соблазнительную силу, которая окутывала меня подобно заклятию, от которого мне никогда не освободиться.

Меня неудержимо тянуло к нему, и я не могла сопротивляться. Уверенность исходила от каждого его движения — выверенного, властного, порочного. Он не просто хотел меня. Он намеревался поглотить меня целиком.

Он скользнул рядом, прижавшись ко мне своим огромным телом. От его кожи исходил жар, и там, где наши тела соприкасались, я вспыхивала. Его губы коснулись моих — мягко, дразняще, почти благоговейно, — а затем завладели ими с обжигающей страстью. Я таяла под ним, все мысли исчезали одна за другой, пока не осталось ничего, кроме этого — его, меня и голода между нами.

Я дрожала — отчасти от страха, отчасти от заворожённости, — но отказывалась съёживаться перед ним. Я хотела его. Хотела его погибели, его огня, его тёмной жажды. И он это знал.

Его руки блуждали по моему телу с благоговением и голодом, пальцы были подобны пламени и льду — достаточно сильные, чтобы оставить синяки, и достаточно нежные, чтобы поклоняться. Одежда соскользнула с моей кожи и была забыта. Холодный воздух коснулся обнажённого тела, но я почти не чувствовала его — не тогда, когда прикосновения Бальтазара клеймили каждый мой дюйм.