Когда он подрос, я пытался сформировать его — вырастить не добрым человеком, а сильным. В моём мире доброта была слабостью. Насилие, страх и власть были инструментами выживания. Именно такое наследие я намеревался ему оставить.

Я помнил, как однажды опустился перед ним на колени и заговорил тихо, но твёрдо.

— Если кто-то тебя толкнёт, — сказал я, — толкни сильнее. Дай сдачи. Пни. Сломай что-нибудь, если придётся. Сделай так, чтобы они больше никогда к тебе не прикоснулись. Учи их болью. Учи их страхом.

Но сколько бы другие дети его ни провоцировали, Тристан всегда реагировал одинаково — по щекам текли слёзы, маленькие кулачки сжимались по бокам, но драться в ответ он отказывался.

Месяц за месяцем я наблюдал за ним с растущим беспокойством. Ни проблеска ярости. Ни единой искры неповиновения.

Я снова и снова пытался втолковать ему, что проявлять слабость — всё равно что подписать себе смертный приговор, что мир уважает только силу и боится жестокости. Он слушал меня широко раскрытыми серьёзными глазами, словно всё понимал, но урок никак не хотел пускать корни.

Становилось мучительно очевидно — мой сын, возможно, никогда не унаследует тьму, которую я надеялся ему передать.

Как бы мне ни было противно это признавать, Тристан был слишком добрым. Слишком мягким.

Слишком чистым.

Вместо властности от него исходило спокойствие. Он обладал тревожащей меня способностью успокаивать окружающих всего несколькими мягкими словами. Люди слушали его, доверяли ему, и это глубоко меня беспокоило.

Он напоминал мне обо всём, что я презирал. Обо всём, что пытался похоронить.

Он был слишком похож на свою мать.

Слишком похож на Кору — милую до приторности жену Матиаса.

Я мечтал вырастить воина, подобного Малику, — клинок, выкованный в огне и жажде мести. Но вместо этого получил Тристана. Кроткого. Мягкого. Разочарование.

Каждый новый день становился очередным напоминанием о моём провале. Обида гноилась внутри, разгораясь словно лесной пожар, пока не поглотила всё остальное.

И тогда меня словно молнией пронзило озарение. В этом несчастье был виноват лишь один человек.

Алина.

Охота возобновится. Она заплатит за то, что сделала.

ГЛАВА 40

АЛИНА

С тех пор как родился мой ребёнок, прошло восемь мучительных лет — восемь лет удушающей пытки.

Ненависть текла по моим венам словно кислота, разъедая остатки той радости, которая когда-то озаряла мою жизнь с Бальтазаром. Я презирала ту, кем стала, — всего лишь рабыней потребностей ребёнка, которого так и не смогла полюбить. Один день перетекал в другой, превращаясь в бесконечный круговорот кормлений, заботы и притворства — притворства, будто это создание каким-то образом сможет стать моим путём к искуплению. Но как бы я ни старалась, пустота внутри никуда не исчезала.

Дни тянулись бесконечно, отягощённые одиночеством. Я бесцельно плыла сквозь них, собирая антиквариат для магазина, который мы с Джеком купили, когда Оливии исполнилось два года, — «Жизнь после жизни». Какое-то время это занимало мои руки, но в конце концов даже работа перестала заглушать шёпот в моей голове.

Поначалу я пыталась скрывать своё отчаяние, но маска постепенно начала сползать. Голоса звучали всё чаще, насмехаясь надо мной, шипя, что я жалкая, никчёмная и слабая.

Я боялась, что схожу с ума. И всё же отказывалась в это верить. Мне нужно было доказать, что я в здравом уме.

А потом однажды ночью я услышала голоса возле магазина. Или мне показалось, что услышала. Я крадучись спустилась по лестнице в заднюю часть магазина, сердце гулко колотилось, дыхание стало поверхностным.

И тут я ахнула.

За окном стоял Бальтазар, окутанный лунным светом, серебрившим швы его чёрного пальто. Он выглядел именно таким, каким я его помнила, — высокий, властный, тёмные волосы растрёпаны ветром, словно сама ночь склонялась перед ним.

Не раздумывая, я рванула к двери.

Мне нужно было снова его почувствовать. Почувствовать его губы на своих, его руки вокруг меня, ощутить, как он удерживает меня в чём-то реальном. Воздух между нами словно искрил от напряжения, пока я сокращала разделявшее нас расстояние, и моё отчаяние затмевало любые проблески страха.

Дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной, и Бальтазар обернулся.

Его глаза поймали лунный свет — холодные, сверкающие чем-то звериным. Он шагнул ко мне.

Я застыла.

— Бальтазар, я бросила тебя! — закричала я, и голос сорвался от этого признания. — Я не стану этого отрицать. Это был единственный способ найти кинжалы. Каждое мгновение без тебя было сущим адом. Я по кусочкам продала свою душу, гоняясь за призрачной властью. Я вышла замуж за дурака лишь затем, чтобы вытянуть из него все секреты.

Моя грудь тяжело вздымалась.

— Но всё это не имело значения. Не в сравнении с тобой. Ты по-прежнему мой Король. А я по-прежнему — и всегда буду — твоей Королевой.

В его глазах что-то мелькнуло. Расчётливое. Холодное.

Я шагнула вперёд и рухнула к его ногам, прижавшись лбом к его сапогам и вцепившись в край пальто словно безумная, молящая о пощаде.

— Пожалуйста… прости меня. Я не могу прожить без тебя больше ни дня.

Его рука вцепилась в мои волосы и с жестокой силой рванула меня вверх.

Боль пронзила череп — острая, восхитительная, карающая. Я застонала.

— Ебаная шлюха, — прорычал он, подтягивая меня к себе так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Его голос ломался от ярости, вибрируя от предательства. — Ты бросила меня ради них. Ты раздвигала ноги ради власти. Ты жаждала кинжалов, а не меня.

— Я знаю, знаю, — выдохнула я, глаза защипало. — Мой… — Я вовремя осеклась, прежде чем с губ сорвалось слово «господин». — Мой Король.

Это что-то в нём сломало.

Зарычав, он стиснул рукой моё горло, сдавливая его до тех пор, пока зрение не затуманилось. Под напором ярости его кожа начала гнить — изо лба выползали личинки, плоть отслаивалась от лица, обнажая кость и сочащиеся хрящи.

И меня это возбуждало.

Запах смерти. Его тяжесть. Боль и голод.

Он впился в мои губы жестоким поцелуем — до синяков, властно заявляя на меня свои права. Резким движением он распахнул брюки, обнажив толстый, пульсирующий член — твёрдый и яростно напряжённый.

— Этого ты хочешь? — прорычал он, прижимаясь им ко мне. — Скажи.

— Да, — отчаянно выдохнула я. — Боги, да. Мне это нужно, Бальтазар.

— Ты этого не заслуживаешь, — выплюнул он, обдавая моё лицо горячим дыханием, а его слюна осталась на моих губах словно наказание.

— Пожалуйста, — взмолилась я, извиваясь. — Пожалуйста, Бальтазар. Трахни меня. Накажи меня. Дай мне то, ради чего я столько страдала. Возьми меня — уничтожь меня.

С жестокой силой Бальтазар развернул меня. Юбка разлетелась словно бумага, трусики он с рычанием сорвал вниз. Не медля ни секунды, он вошёл в меня и принялся вколачиваться словно сорвавшийся с цепи зверь — неумолимый, дикий, одержимый. Одной рукой он прижал моё лицо к стеклу, другой стиснул талию словно тисками. Я не закричала. Я принимала всё — каждый жестокий толчок, каждую вспышку боли и удовольствия, — потому что это был он. Мой Король. Мой монстр.

Это было грубо. Жестоко. Не любовь — нечто большее.

Даже в своей жестокости это затмевало каждую безжизненную близость, которую мне приходилось терпеть с Джеком. Джек был пресным и предсказуемым. А Бальтазар? Он был хаосом и огнём. Воплощённым голодом.

Стиснув зубы, я прошептала.

— О, любимый… Я так рада, что убила Скарлетт ради тебя.

Он замер. Пугающе безмолвный.

— Что ты только что сказала?

У меня перехватило дыхание. Мысли лихорадочно заметались. Неужели я сказала это вслух?

— Я… я ничего не говорила, — солгала я, чувствуя, как бешено колотится пульс.