Он резко развернул меня к себе, глаза пылали. Его рука сомкнулась на моём горле так сильно, что я не могла вдохнуть. Я забилась, отчаянно дёргая руками и ногами, но против него у меня не было ни единого шанса. Меня захлестнула паника. Это уже было не проявление власти — это было уничтожение.

И тут… он изменился.

Его тело забилось в судорогах. Кожа пошла волнами, когда под ней с треском начали ломаться кости. Из пальцев вырвались когти, угрожающе загибаясь. Из головы прорезались рога. Его глаза светились уже не яростью, а агонией.

Он вскинул руки к небу и издал вопль, от которого задрожала земля под нашими ногами, — звук, не предназначенный для человеческих ушей.

Я рухнула на землю, задыхаясь и широко раскрыв глаза, а затем, дрожа всем телом, поползла назад словно раненое животное.

— Что происходит? — закричала я, голос сорвался от чистого ужаса.

Бальтазар схватился за голову, когти впились в кожу, и из него вырвался новый нечеловеческий вопль — ещё громче, ещё более утробный, словно нечто древнее и разъярённое пыталось вырваться из него наружу.

— Прекрати! — взревел он надломленным голосом. — Сделай так, чтобы это прекратилось!

Его тело неконтролируемо содрогалось, каждое движение было резким и дёрганым, словно у марионетки с оборванными нитями. Его глаза, прежде смотревшие с холодной жестокой расчётливостью, теперь пылали чистым, ничем не сдерживаемым безумием.

Я с трудом поднялась на ноги, но тут же снова рухнула на мостовую, тяжело дыша. И тогда я увидела это.

Чуть впереди, среди зыбкого света уличного фонаря и теней, на краю тротуара стояла фигура — неподвижная, окутанная тьмой. На её лице расплылась широкая, понимающая ухмылка, словно всё это время она наблюдала за нами.

Прежде чем я успела закричать, Бальтазар исчез в облаке густого чёрного дыма, оставив после себя запах серы и обгоревшей плоти.

Мне хотелось верить, что всё это было лишь кошмаром. Но боль между ног, синяки на коже и рваное от ужаса дыхание говорили об обратном.

Я бросилась внутрь антикварного магазина и с грохотом захлопнула за собой дверь. Замок щёлкнул.

Он вернётся. Он всегда возвращался.

Но на этот раз я буду готова.

Бесконечные ссоры с Джеком поглощали мои дни.

— Ты всегда встаёшь на сторону Оливии! — огрызнулась я, раздражённо вскинув руки. — Она всего лишь ребёнок, а ты уже избаловал её до невозможности.

Джек даже не поднял глаз от клавиатуры в тесной спальне, которую мы превратили в кабинет. Его голос звучал спокойно, сдержанно, до бешенства рассудительно.

— Она наша дочь, Алина. Мы должны быть на одной стороне.

Я фыркнула.

— Ты никогда меня не слушаешь. Наш брак разваливается, а тебя волнует только она.

Однажды вечером во мне что-то сломалось.

Я неподвижно стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди и стиснув челюсть. Старинные часы на буфете тикали словно бомба, готовая вот-вот взорваться.

— Я с самого начала тебе сказала: я согласилась выносить Оливию только ради тебя. Не жди, что я превращусь в твою идеальную мамочку с картинки. Я на эту каторгу не подписывалась.

Мы спорили уже больше часа, но до него по-прежнему не доходило.

Джек вскочил с дивана, от него буквально исходило раздражение.

— Ты должна хотя бы попытаться, Алина! Я делаю всё. Меня устраивает, что в основном Оливией занимаюсь я, но не дай бог тебе проявить к ней хоть каплю любви!

— Я проявляю любовь, — прошипела я. — Я веду себя с ней нормально. Вежливо.

— «Нормально и вежливо»? — Его лицо покраснело от ярости. — Так относятся к соседям, а не к собственной дочери. Ребёнку нужна любовь, а не холодное безразличие.

Мои губы скривились.

— Меня уже тошнит от твоего вечного морального превосходства. Ведёшь себя как какой-то святой, хотя на самом деле ты просто жалкое подобие мужчины. Неудачник.

Он вздрогнул.

Я наклонилась ближе, и мой голос сочился ядом.

— Не надо было мне тебя спасать. Наша сексуальная жизнь просто смехотворна — если она вообще существует, — и, откровенно говоря, меня в тебе отвратительно всё.

Он выглядел так, словно я ударом выбила из него весь воздух.

Последовавшая тишина оглушала.

Мои слова были жестокими, расчётливыми ножами, которые я годами затачивала собственной обидой. Но впервые я произнесла их вслух. Вся желчь, которую я день за днём глотала, наконец вырвалась наружу.

Гнев Джека исчез, уступив место чему-то куда более тяжёлому — неверию и раненому молчанию.

Когда-то он верил, что я его спасительница, та, кто осталась рядом, когда весь мир отвернулся от него. Теперь несколькими беспощадными признаниями я разрушила эту иллюзию. Хрупкий мост между нами раскололся под тяжестью моих слов и рухнул словно прогнившее дерево.

Я приготовилась к ответному удару. К тому, что он закричит, начнёт обвинять меня и швырнёт мою жестокость мне же в лицо.

Но он этого не сделал.

Он просто стоял там — бледный, опустошённый, дрожащий. Его губы приоткрылись, но ни единого слова так и не прозвучало. Боль проступила на его лице — обнажённая, ничем не прикрытая, словно всё ещё кровоточащая рана. На короткое мгновение чувство вины прорвалось сквозь моё оцепенение. Резкий, непривычный укол. Но он быстро прошёл.

Где-то на задворках моего сознания снова зазвучали голоса.

Шипение Зары. Насмешливый голос Учёного.

Они не появлялись уже несколько месяцев, но теперь кричали, насмехаясь надо мной, осыпая угрозами, обещаниями и напоминая о последствиях, с которыми я пока не осмеливалась столкнуться. Их слова обвивали меня словно цепи, всё туже сжимаясь вокруг сердца. Я стиснула кулаки, дрожа от ярости.

Хватит.

Хватит быть их марионеткой. Хватит подчиняться страху, прикрытому пророчествами. Я достаточно долго исполняла их приказы. Больше ни секунды я не буду их послушной ручной зверушкой.

Мы с Джеком молча стояли друг напротив друга, воздух между нами был густым и неподвижным — пропасть, которую никто из нас не осмеливался преодолеть.

Наконец он заговорил.

Его голос был тихим, опустошённым. Голос мужчины, скорбящего по женщине, которая не умерла, а просто… исчезла.

— И это всё?

— Не совсем.

Я схватила его за руки и посмотрела ему прямо в глаза с холодной, непоколебимой решимостью.

— У нас ничего не получается. Я больше не хочу быть твоей женой. Я хочу развода.

Он словно сдулся, будто я ударом выбила из него весь воздух.

— Я знал, что между нами всё напряжённо, — сказал он, моргая, словно пытался удержать почву под ногами. — Но никогда не думал, что мы придём к этому.

Прежде чем мы успели сказать что-то ещё, Оливия ворвалась в комнату словно луч солнечного света — смеющаяся, скачущая, переполненная жизнью.

Я мгновенно отпустила Джека и натянула на лицо улыбку. Представление началось.

Выражение лица Джека смягчилось, и его улыбка была настоящей. Моя же — тщательно выстроенной маской.

— Привет, Оливия, милая, — проворковала я.

— Как дела, красотка? — добавил Джек, наклоняясь к ней.

Она захихикала и обхватила его руками, подпрыгивая с ноги на ногу от безудержной радости.

— Пойдёмте смотреть, как я прыгаю на батуте! Я могу очень высоко!

И тут же это доказала, подпрыгнув так высоко, что кончики её пальцев едва не коснулись низкого потолка.

Джек рассмеялся, широко раскрыв глаза.

— Ты умеешь так высоко прыгать?

— Ещё как! — просияла она.

Он ласково взъерошил ей волосы.

— Я сейчас приду, обезьянка. И мама тоже?

Он посмотрел на меня, пытаясь что-то отыскать в моём лице. Может быть, надежду. Может быть, отрицание неизбежного.

Я заставила себя снова улыбнуться.