Я вернулся в свою «обычную» форму и теперь лежал рядом с Алиной, глядя в потолок убогой комнаты борделя. Здесь воняло плесенью и забытыми грехами. Сырость въелась в стены, словно в заплесневелый пергамент, а воздух был густ от вони гнили — пота, отчаяния и дешёвых духов, годами впитывавшихся в дерево.

Комната была до жалкого тесной, а из мебели в ней имелись лишь шаткая кровать, простой деревянный стул с одной неровной ножкой и надколотый таз для умывания на трёхногом табурете, который, казалось, мог развалиться от одного вздоха.

Единственный свет проникал через небольшое окно, стекло которого было покрыто полосами грязи, а по краям висели протёртые занавески, выцветшие до цвета старых костей. С улицы просачивалось болезненно-жёлтое сияние, заливая кровать и покоробленные половицы желтушным светом. Каждая тень подрагивала, словно храня свои тайны.

В углу стоял потрёпанный деревянный сундук, наполовину открытый и набитый скудными пожитками бедной шлюхи. Пара блузок в пятнах. Грязная коричневая шаль. Треснувшее ручное зеркало с облупившимся по краям серебряным покрытием. Горстка безделушек, ни одна из которых не стоила того, чтобы её красть. Всё, что осталось от забытой жизни.

Ни одной личной вещи — ничего, что намекало бы на радость или уют, — только выживание.

На стенах висела лишь одна картина, написанная маслом, — женщина с волосами, уложенными в замысловатые локоны, с припудренными румянцем щеками и безупречно белым, призрачным лицом. Элегантность, запечатлённая красками, — прекрасная, благородная, недосягаемая.

Она словно насмехалась над остальной комнатой.

Ей здесь было не место — не в этом гнезде пропитанных потом простыней и сделок, заключаемых шёпотом. И всё же женщина на картине висела над кроватью, словно призрак забытой изысканности, и её напудренное лицо в обрамлении уложенных локонов с холодным безразличием взирало на грязь внизу.

Безмолвная свидетельница бесконечного круговорота плоти и монет.

Это было идеальное место, чтобы показать своё истинное обличье, — комната, насквозь пропитанная привычным развратом, где тени цеплялись за углы, а под половицами дышали тайны.

Место, где могло произойти что угодно.

И никто никогда об этом не узнает.

Мрачная улыбка тронула мои губы, когда я задумался о том, что мы с Алиной только что сделали — что разделили друг с другом. Никто из тех, кто когда-либо входил в эту комнату, не испытывал ничего подобного. В этом я был уверен.

Я позволил ей увидеть меня — по-настоящему увидеть меня во всей моей гротескной, неприкрытой порочности.

Правду, скрывающуюся под иллюзией.

Я был рождён из разложения — существо гнили и тени. Мне не было места на свету, и моё истинное обличье не было создано для любви. За долгие годы я научился носить более красивую маску — соблазнять, обезоруживать и делать себя приемлемым для тех, кто жаждал лишь красоты.

Но с Алиной… всё было иначе.

Всё.

Я никогда не думал, что найду кого-то, кто примет меня таким, какой я есть. Полностью. Даже в том обличье, при виде которого большинство с криками бросилось бы прочь.

Да, когда-то Зара любила меня, но она тоже была рождена из тьмы. Мы были двумя проклятыми созданиями, узнавшими друг друга — отражениями в почерневшем зеркале.

Но Алина?

Она не просто была рождена из тьмы — она в ней расцветала. Её прошлое совпадало с моим, словно зазубренные кусочки головоломки, наконец вставшие на свои места. И когда она прошептала, что хочет меня целиком — даже монстра, — я ощутил нечто пугающе близкое к благоговению.

Я не мог в это поверить.

Даже сейчас, лёжа здесь рядом с ней, всё ещё не мог.

— О чём думаешь? — пробормотала Алина, проводя длинным заострённым ногтем вдоль моего позвоночника.

Я сел и подложил под спину одну из потрёпанных подушек.

— О нас.

Она тоже приподнялась, повторяя мою позу, и её обнажённая нога скользнула по моей. Любопытный и совершенно невозмутимый взгляд изучал моё лицо.

— Кстати, в своём истинном обличье ты довольно жуткий. Резкий контраст с тем, как ты выглядишь сейчас.

Мой взгляд зацепился за её ожерелье — лунный камень и рубин мягко поблёскивали в тусклом свете.

Ожерелье Зары.

В груди мгновенно вспыхнула обжигающая ярость. Но я подавил её. Голос остался ровным, лицо — непроницаемым.

— Тебя это беспокоило? — спросил я.

Она покачала головой, убирая с лица спутанные волосы.

— Нисколько, — легко ответила она.

— Меня это безумно возбудило.

Её брови едва заметно нахмурились.

— Разве что личинки. Вот они оказались немного неожиданными. — Она помолчала, и в глазах сверкнуло мрачное веселье. — Но в целом? Просто возмутительно и шокирующе. Я не против повторить.

А потом она улыбнулась — слегка застенчиво и совершенно порочно. И мой голод превратился во что-то более глубокое.

Алина была соткана из крайностей и противоречий. В одно мгновение она без колебаний отдавалась бездне с ненасытной жаждой. В следующее становилась мягкой и уязвимой — словно школьница, шепчущая свои тайны под покровом ночи.

Я провёл ладонью по её тёплому бедру.

— Полагаю, так всегда было предначертано судьбой, — пробормотал я. — С самой первой нашей встречи я увидел это в тебе. Этот огонь. Этот вызов. Ты была дикой, страстной… но несокрушимой. Совсем как я. Маленький садистский монстр, который никому не позволяет вставать у себя на пути.

Я посмотрел ей в глаза.

— Я вырезал твоих родителей. И всё же ты здесь — лежишь рядом со мной.

Она даже не вздрогнула.

Вместо этого она склонила голову набок, и в её глазах блеснуло любопытство.

— Расскажи мне больше о тьме, — тихо попросила она.

У меня сжалось горло.

— Твой отец был первой тьмой, — начал я. — Он нашёл меня, когда я был молодым, одичавшим и переполненным яростью, — и превратил в нечто ещё худшее. Он научил меня выживать в мире, который только отнимал. Научил процветать среди гнили.

Я тяжело сглотнул.

— Он познакомил меня с такой порочностью, какую я даже представить себе не мог. Подчинил своей воле. Я преданно следовал за ним… пока оставленные им шрамы не стали моим наследием.

Несколько мгновений Алина молчала, пристально всматриваясь в мои глаза. Затем наклонилась ближе и едва слышно спросила:

— Тебе нужно убивать, чтобы выжить?

Я встретил её взгляд, не дрогнув.

— Да, — прошептал я. — Нужно.

Она не отшатнулась. Вместо этого выражение её лица изменилось, став непроницаемым — возможно, заинтригованным и даже тронутым.

— Он часто говорил, что хочет превращать плохих людей в хороших. Говорил о спасении, об искуплении монстров. Он верил, что мир можно спасти, лишь избавившись от гнили. Охотясь на зло с помощью зла.

Она нахмурилась, по её лицу скользнуло замешательство.

— Тогда зачем обучать тебя… зачем обучать кого-то вроде тебя убивать таких же, как ты?

Я выдохнул.

— Потому что он верил: страх — самый могущественный учитель. Что только монстр способен понять другого монстра. Он считал, что если мы накажем достаточно зла, оно исчезнет. Что кровью каким-то образом можно уравновесить чаши весов.

Алина покачала головой, её губы слегка скривились от презрения.

— Я просто не понимаю, почему он ограничивал тебя лишь порочными. Почему не позволял убивать кого захочешь? Мы должны иметь право выбирать сами. Вот что такое настоящая власть.

Я вздохнул, проведя рукой по волосам.

— Я тоже этого не понимал. Поверь, было непросто. Признаю, я самый порочный из них всех. Но поначалу я с радостью делал всё, чего хотел Матиас. Мне нужно было его одобрение. Я жаждал его.

Я отвёл взгляд, и мои глаза ожесточились.

— Но со временем я начал сомневаться. Кто я такой, рождённый из гнили и погибели, чтобы решать, какие монстры заслуживают смерти, а какие — искупления? Почему я должен щадить «невинных»? Я не хотел ограничений. Я хотел убивать любого, кого сам выберу. Даже хороших.