Алина склонила голову набок, изучая меня.

— Значит, мой отец… даже не понимал, что делает. Он был неправ?

Я покачал головой.

— Нет. Он был идеалистом, но слепым. Он говорил: «Я построю убежище. Школу для таких, как ты. Для тех, кто рождён из тьмы, потерян и блуждает в поисках ответов. Мы будем направлять их. Дадим им покой. Цель». Именно тогда твой отец и создал свою маленькую академию, — продолжил я, и в голосе зазвучал яд. — А потом появилась твоя мать, Кора, и сделала твоего отца мягче. Сплошной солнечный свет, улыбочки и слащавое сострадание. Она притупила его остроту. Я возненавидел её.

— Понимаю почему, — тихо сказала Алина.

Я прищурился, удивлённый.

— Правда?

Она кивнула, и в её глазах пылала та же неприязнь.

— Да. Думаю, я бы тоже её презирала.

Её голос стал мрачнее.

— Мои приёмные родители, как ты знаешь, были такими же занудными. Только и говорили, что мне нужно удачно выйти замуж и найти подходящего мужчину. Будто вся ценность женщины сводится к обручальному кольцу и рождению детей. Это душило.

Её челюсть напряглась.

— Будто единственный уготованный нам путь — служить другим, — с горечью произнесла она. — А мужчины тем временем могут исследовать мир, сражаться, создавать. И я хотела этого — хотела того, что есть у тебя. Свободы. Власти. Права жить именно так, как я хочу.

Напряжённость её взгляда застала меня врасплох — затенённого тьмой и пылающего убеждённостью. Она пробудила во мне нечто первобытное, необузданное и жадное. Мой член начал твердеть, натягивая простыню и требуя прекратить это обнажение душ и вернуться к жару её тела.

Я провёл ладонью по её бедру, лениво выводя пальцами соблазнительные круги.

Но она погрузилась в мысли — беспокойная, полная вопросов.

— Сколько тебе лет, Бальтазар? — спросила она.

Я замешкался.

Стоит ли доверить ей эту правду?

— Много, — наконец ответил я коротко и настороженно. — Достаточно, чтобы быть умнее. И достаточно, чтобы знать, какие из твоих вопросов заслуживают ответа.

Я впился в неё взглядом, словно бросая вызов: попробуй зайти дальше.

Но она не дрогнула. Её свирепый взгляд удерживал мой, а воздух между нами натянулся от противостояния.

— Где ты родился? — не отступала она.

Я замер. Боль вспыхнула прежде, чем я успел её подавить.

— На земле северян, — тихо ответил я. — Много веков назад.

В груди разверзлась пустая, древняя боль. Смех Зары — тихий и настоящий. Лица моих дочерей — светлые, безупречные. Вспышки жизни, погребённой под кровью и воспоминаниями. Они явились ко мне призраками, волочащими за собой цепи и грозящими разорвать броню, которую я возвёл вокруг своей души.

Это причиняло боль. Боги, это всегда причиняло боль.

Я стиснул челюсти, пытаясь затолкать всё обратно. Запереть воспоминания в том тёмном месте, где им и следовало оставаться. Я отчаянно пытался загнать их обратно в бездну и запечатать там. Но надолго похоронить их никогда не удавалось.

— Послушай, — сказал я резче, чем собирался, — я не хочу говорить о том, где родился. Или о своём происхождении. Всё это больше не имеет значения.

Лицо Алины изменилось.

— Для меня имеет, — ответила она тише, и в её голосе прозвучала почти обида.

Без предупреждения я подмял её под себя, с силой прижав предплечье к её горлу.

Меня захлестнула ярость, разожжённая воспоминаниями, от которых мне никогда не удавалось убежать, — предательством, утратой и горем. Они вернулись — дикие, незваные, волоча за собой призрачную боль. Я стиснул челюсти. Кулаки задрожали по бокам, ярость скреблась о последние хрупкие остатки самообладания.

— Мы закончили, Алина, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Больше ни единого, блядь, слова о том, откуда я родом. Ты меня слышишь?

Она отбивалась, словно дикое животное, впиваясь ногтями в мою кожу. Я мог бы без труда усмирить её и переломать ей запястья. Заставить замолчать. Но вместо этого я вжался бёдрами в её тело, позволяя ей в полной мере ощутить, насколько велика моя власть над ней — и сколько желания клубится под моей яростью.

Она содрогнулась.

Даже когда она царапала меня, собственное тело предавало её. Дыхание сбилось. Веки затрепетали. Она закрыла глаза, когда мой возбуждённый член твёрдо прижался к её животу, и я понял — она жаждала этого хаоса не меньше меня.

Я схватил её за лицо — грубо, неумолимо.

Наши губы столкнулись.

Я впился зубами в её нижнюю губу и кусал, пока не почувствовал вкус крови. Она ахнула, но я не остановился. Я пил медный привкус её боли, словно это была первая милость, которую мне довелось вкусить за долгие годы. Сладкая. Тёплая. Человеческая.

А затем так же внезапно я откатился от неё.

Расстояние убило жар. Между нами ворвался холодный воздух.

Алина лежала, тяжело дыша, её волосы спутались на подушке, словно терновый венец. В глазах пылали голод, ярость и понимание.

Я ухмыльнулся. Порочно.

Попробуй снова бросить мне вызов — вот что говорила эта ухмылка.

— Что ещё ты хотела бы узнать? — спросил я медовым голосом. — Какой ещё мрачный секрет ты так отчаянно хочешь из меня вытянуть… раз уж история моего рождения отныне под запретом?

Она облизнула окровавленную губу и встретила мой взгляд с чем-то диким во взоре — словно лисица, угодившая в капкан, истекающая кровью, но всё ещё улыбающаяся.

— Расскажи мне ещё о моём отце, — сказала она. — Расскажи о Матиасе.

Одно упоминание Матиаса заставило моё сердце сорваться с привычного ритма.

— Для меня он всегда был больше чем другом, — напряжённо произнёс я. — Он был учителем — тем, кому я подражал, кого уважал. Какое-то время я верил, что он единственный мужчина, который по-настоящему меня понимает.

Я замешкался, уже чувствуя, как в груди поднимается боль.

— Когда я убил его, в моей душе осталась пустота, которую невозможно было заполнить.

Я выдохнул.

— Но он предал меня. Поэтому в конце концов… я был рад, что оборвал его жизнь.

— Что он сделал? — с любопытством спросила Алина.

Несколько мгновений я просто смотрел на неё, и моё молчание повисло между нами тяжёлым грузом.

Мне хотелось рассказать ей, что её отец никогда не был тем героем, каким она его считала. Но я не мог. Пока нет. Я знал, какая буря поднимется внутри неё — растерянность, ярость. Она ещё не была к этому готова.

Поэтому вместо этого я рассказал ей кое-что другое.

Не всю правду — лишь ту её часть, которую я мог вынести, произнеся вслух.

— Была одна женщина, — сказал я.

Зара. Её имя вспыхнуло в моих мыслях, словно спичка, поднесённая к сухому хворосту. Моя единственная настоящая любовь. Мой первый шаг в погибель. Единственная, кто когда-либо видел меня таким, каким я был на самом деле, и не отшатнулся.

Я говорил бесстрастно, отстранённо, даже когда горе полосовало стены, возведённые мной вокруг памяти о ней.

— Она была одной из учениц Матиаса, — продолжил я ровным голосом. — Но она отличалась от остальных. Мрачная. Опасная. Смертоносная. Между нами существовала противоестественная связь — извращённая, всепоглощающая. Мы постоянно доводили друг друга до предела. Вечно соперничали, вечно жаждали всё больше крови, всё больше власти.

Я замолчал и выдохнул, но дыхание дрогнуло под тяжестью всего, чего я не собирался говорить.

Зара была для меня гораздо большим. Несравнимо большим. Но этой правды я не мог отдать Алине.

Воспоминания о Заре, о том, что мы создали вместе, — о том, что потеряли, — всё ещё оставались слишком свежей и священной раной. Сама мысль о том, чтобы обнажить перед Алиной эту часть себя, рассказать ей о Заре и наших детях, казалась непростительным предательством. Поэтому я дал Алине ту версию истории, с которой она могла справиться, — лишь поверхность, кровь и огонь, но не любовь, не боль, не смех моих детей, который я до сих пор слышал во сне.