— Она дополняла меня, — сказал я вместо этого. — Я сказал Матиасу, что она моя. А я — её.

Алина издала низкое, гортанное рычание.

Я повернулся и встретился с ней взглядом — лёд столкнулся с огнём.

— И где теперь эта твоя любовница? — выплюнула она, и голос сочился ядом. — Мне нужно её убить?

Ревность настолько пропитала каждое её слово, что я почти ощущал её вкус.

Она была в ярости. Собственница. Моя.

Я едва не улыбнулся.

Алина ревновала к воспоминанию.

К Заре — призраку, о котором я не мог говорить и от которого не мог избавиться.

— Твой отец позаботился о ней, — ровно произнёс я.

Алина напряглась. Её дыхание сбилось от ярости, которую она едва сдерживала.

— Что ты имеешь в виду? — потребовала она.

Я впился в неё острым, словно лезвие бритвы, взглядом. Им можно было резать сталь, и сейчас я хотел, чтобы она это почувствовала.

— Я сказал твоему отцу, что она моя, — произнёс я тихо и смертоносно. — И если бы существовал хоть какой-то способ снова быть с ней, я бы им воспользовался. Каждый грёбаный раз. Отпустить её было не моим выбором — меня насильно обрекли на это безумие. Любовь превратила мой мозг в воду. Она свела меня с ума.

Каждое слово рассекало воздух между нами, словно осколок шрапнели.

Кулаки Алины сжались по бокам. Её взгляд пылал.

— Как её зовут? — потребовала она, и в её голосе звучала злость — и что-то ещё. Что-то обнажённое, ломающееся изнутри.

Я вскинул подбородок, упрямо стиснув челюсти.

— Это имя никогда не сорвётся с моих губ, — холодно ответил я. Мой голос обрушился на неё порывом арктического ветра — достаточно острым, чтобы резать, достаточно холодным, чтобы обжигать.

Её глаза вспыхнули яростью. Всё тело напряглось.

— Ты этим словно вгоняешь кол мне в сердце, — прошипела она. — Ты говоришь о ней так, будто она до сих пор тобой владеет, а я, значит, должна молчать и глотать куски твоего прошлого, стараясь ими не подавиться.

Она покачала головой, глаза наполнились слезами, но ни одна не пролилась.

— Бальтазар, ты меня убиваешь.

А затем её голос превратился в клинки.

— Я больше не хочу слышать о ней ни слова. Мне плевать, что она для тебя значила. Я хочу, чтобы ты похоронил её. Чтобы благословил нас. Теперь убийцы — мы. Мы — настоящее. Ты и я.

Мои губы растянулись в тёмной, злобной улыбке.

— Я буду говорить о ней, если, блядь, захочу, — прорычал я. — Твой отец знал, насколько глубоки были мои чувства к ней. Он знал. И всё равно решил, что сможет её отнять. И он её отнял.

Алина застыла.

Кровь вскипела в жилах, когда старая ярость вырвалась из могилы, которую я так долго пытался держать запечатанной.

— Он был с ней. За моей спиной. Ничего мне не сказал. Лгал прямо в лицо. А потом однажды… я нашёл их.

Я рассмеялся — пустым смехом, рождённым на грани безумия.

— Я потерял контроль. Боги, как же я её любил. Но это не имело значения. В конце концов у меня отняли всё.

Тишина обрушилась, словно могильная плита.

Мои слова повисли между нами, тяжёлые, словно мертвецы.

А затем из этой тишины вновь зазвучал мой голос — пустой, преследуемый призраками прошлого, от которых мне никогда не удавалось убежать.

— Когда я увидел Матиаса с ней, — произнёс я, — то потерял контроль. Я нарушил все правила, которые он когда-либо мне навязывал. Позволил живущему во мне монстру вырваться наружу, ничем его не сдерживая.

Я смотрел сквозь тусклый свет невидящим, поглощённым воспоминаниями взглядом.

— Поэтому он меня наказал. Запер в камере, наполненной ядами — испарениями, которые разъедали мой разум, скручивали мысли в вопящие узлы. Безумие облепило меня, словно вторая кожа. А она… — Я тяжело сглотнул, горло обожгло болью. — Она не пришла. Ни разу не навестила. Ни разу не утешила.

Мой голос дрогнул, а затем вновь стал безжизненно ровным.

— Матиас смеялся. Называл меня слабым. Насмехался надо мной за то, что я потерял контроль из-за такой хрупкой вещи, как любовь. А потом сказал…

Я замолчал, с трудом заставляя себя произнести следующие слова.

— «Я тоже не могу делить её с кем-то», — сказал он мне. — «Потому что я люблю её. Я должен убить её… чтобы мы оба смогли от неё освободиться».

Я закрыл глаза.

— Я не думал, что он говорит всерьёз.

Воздух словно сгустился, тишина стала удушающей.

— Я ошибался.

Мой голос стал пустым. Мёртвым.

— Он убил её. Отнял её у меня самым жестоким способом, какой только можно представить. Вонзил кинжал ей в горло… вытер лезвие пальцами… а потом слизал с них кровь, не отрывая от меня взгляда.

Из меня вырвался горький смешок. В нём не было ни капли веселья — лишь боль, выскобленная изнутри и облачённая в насмешку.

— Он убил её не из любви. Он убил её, чтобы контролировать меня. Чтобы доказать, что я принадлежу ему. Что я никогда не буду свободен.

Я взглянул на Алину, но почти не видел её. Перед глазами клубились призраки.

— Мне удавалось делать за его спиной то, о чём он никогда не узнал, — тихо добавил я. — Но не с ней. Её я спасти не смог.

Мучительные стоны Алины наполнили комнату, но доносились словно издалека. Всего лишь отголоски под бурей, бушевавшей внутри меня.

А потом я увидел, как изменилось её лицо — боль исказила черты. И дрожащими губами она задала единственный вопрос, который я надеялся никогда от неё не услышать:

— Ты всё ещё её любишь?

Жгучая боль от этих слов была сильнее любого яда, который когда-либо создавал Матиас.

— Как я мог забыть женщину, которая дала мне всё, чего меня прежде лишали? — хрипло произнёс я. — Она подарила мне любовь. Дом. Ощущение, что я наконец кому-то принадлежу. Я делил с ней всё — тело, сердце и душу.

Горло сжалось. Грудь пронзила боль.

Каждое воспоминание о ней — её смех, жар её кожи, дикость в её глазах — было высечено на стенах моего сердца, и стереть их было невозможно.

Горе нахлынуло внезапно — острое, неукротимое.

Из моей груди вырвался гортанный вой — дикий и нечеловеческий, от его силы задрожали стены.

Ожерелье с лунным камнем, висевшее на шее Алины, мерцало словно призрак, насмехаясь надо мной своей проклятой красотой. Мой взгляд приковало к нему, и в порыве ярости я схватил цепочку и рванул. Золото лопнуло с металлическим звоном, а камень раскололся в моём кулаке. Осколки и искорёженные звенья посыпались на пол, словно разбитые обещания.

Алина ахнула, вскинув руку к горлу.

— Зачем ты это сделал? Я любила это ожерелье!

На её нежной коже осталась тонкая красная полоса там, где лопнувшая цепочка впилась в шею.

— Потому что это ожерелье я подарил ей, — прорычал я сквозь стиснутые зубы. — Оно принадлежало ей. Женщине, чьё имя я больше никогда не произнесу.

Алина отшатнулась, и её лицо исказилось от отвращения, словно сама мысль о том, что она носила вещь, пропитанную памятью о моей мёртвой возлюбленной, привела её в ужас.

Я оседлал её, обхватив рукой за горло — не сжимая настолько, чтобы душить, но достаточно крепко, чтобы она ощутила угрозу, скрывавшуюся за моей яростью. Мой голос стал холодным и окончательным.

— Худшее, что ты можешь со мной сделать, Алина, — прорычал я, — это полюбить другого. Это единственная черта, которую тебе нельзя переступать. Если ты когда-нибудь раздвинешь ноги перед другим мужчиной, клянусь тебе, я убью тебя. Моя тёмная возлюбленная предала меня. Она была для меня всем. Всем.

В моём голосе кипела едва сдерживаемая ярость.

Алина с неожиданной, поразительной силой оттолкнула мою руку.

— Тогда почему, — прошипела она, — в самом начале всего этого ты позволял мне заводить любовников?

Я оскалил зубы, издав низкое, звериное рычание.

— Потому что пытался защитить последние осколки своего тёмного, разбитого сердца. Но больше этого не будет.