Я пролежал так, казалось, несколько часов. Время распадалось вокруг меня — слишком медленное и слишком быстрое одновременно. Тело болело не от ран, а от жестокого осознания, что я ей больше не нужен.

Что она ушла и даже не оглянулась.

В конце концов я со стоном поднялся, и каждое движение напоминало, что мир изменился без меня. Комната вокруг лежала в руинах — совсем как моё сердце.

Я двигался по дому словно призрак, каждый шаг давался с трудом, пока я брёл сквозь обломки всего, чем мы когда-то были. Вниз по лестнице. Через первый этаж. Туда, где меня ждал последний позор.

В подземелье.

Добравшись до смотрового окна камеры Малика, я замер.

Он всё ещё был жив.

По его избитому лицу текли слёзы, а в руках он держал окоченевшее, бледное тело Лейлы.

У меня перехватило дыхание.

Он так и не отпустил её.

Даже теперь, после всего… он всё ещё держал её в объятиях.

Пока я смотрел сквозь стекло, нежеланная вспышка сострадания пронзила грудь словно вилы. Малик выглядел сломленным — по-настоящему сломленным, — и на мгновение я его понял. Я знал эту боль — эту зияющую пустоту от любви к тому, кто оставил тебя позади.

Но затем из глубины поднялась ярость — стремительная и жестокая, затопив остатки жалости.

Я с размаху ударил кулаком по двери.

— Где Алина? Где эта грёбаная сука?

Малик повернул ко мне голову. Даже это незначительное движение, казалось, причиняло ему мучительную боль. Губы потрескались, лицо было бледным и измождённым, словно каждый вдох обжигал ему лёгкие.

— Полагаю, она тебя бросила, — прохрипел он. Его голос напоминал осенние листья, рассыпающиеся на ветру.

Костяшки побелели, когда я стиснул железные прутья.

— С какого хуя ты так решил?

— Я сам велел ей уйти, — просипел он, и в сузившихся глазах мелькнуло удовлетворение. — Сказал, что ты её используешь. Ты ведь всегда так поступаешь, разве нет? Завоёвываешь людей. Заставляешь их поверить, что они что-то для тебя значат. А потом выбрасываешь словно мусор, как только они перестают быть полезными.

Каждое слово ударило словно молот.

Я не мог говорить. Ярость лишила меня дара речи, ослепила. Мне хотелось сорвать дверь с петель, ворваться внутрь и разорвать Малика на части — конечность за грёбаной конечностью. Но яд всё ещё витал в камере словно призрак. Один вдох внутри — и я присоединюсь к нему в смерти.

Руки дрожали. Я огляделся в поисках чего-нибудь — чего угодно, — что можно было бы уничтожить. Но вокруг не было ничего — лишь холодный, безмолвный камень.

И тогда я закричал. Этот крик вырвался прямо из души — первобытный, звериный. Он прокатился по коридору, заставляя решётки дребезжать, и завибрировал в моих костях.

Затем я развернулся и пошёл к лестнице, каждый шаг был пропитан яростью. Я знал, где она.

У Косты.

Этот змей. Этот самодовольный мелкий аптекарь со своими пузырьками и ядами. Она отправилась к нему. Она трахалась с ним, предала меня с ним и решила, что я никогда об этом не узнаю.

Но я узнаю. И когда это случится?

Она будет умолять меня о пощаде.

Она узнает, что такое настоящая тьма.

Как только взойдёт следующая полная луна.

А до тех пор… я буду ждать. И гореть.

В тот миг, когда полная луна показалась над горизонтом, я приготовился.

Пора путешествовать во времени.

Адреналин хлынул по венам словно жидкий огонь. Я понятия не имел, что найду в поместье Косты в Италии — или что сделаю с ним, когда окажусь там. Но одно я знал наверняка — он будет истекать кровью.

Я глубоко вдохнул, и меня потянуло.

Мир вокруг раскололся, рассыпаясь калейдоскопом цветов и ощущений. Ветер рвал кожу, одновременно обжигая жаром и холодом. Я парил невесомый, зависнув между эпохами, пока разряды электричества пронизывали каждый нерв. Перед глазами мелькали воспоминания — мои и чужие, которых я не узнавал. Лица. Крики. Поцелуи. Смерть.

А затем⁠—

Тишина.

Вихрь выплюнул меня наружу, и я тяжело приземлился в другой эпохе.

Раздутое итальянское солнце висело низко, золотясь в затянутом дымкой полуденном небе. Пыль взметалась вокруг, пока я яростно пересекал двор, движимый жаждой мести. Стучать я не стал — с оглушительным грохотом врезал кулаком в дверь Косты. Дерево застонало, затрещало и поддалось, а я ворвался в дом словно сорвавшаяся с цепи буря.

Из глубины дома раздался мужской крик.

Я без колебаний бросился на голос.

Коста вышел из дальней комнаты, застигнутый врасплох, глаза широко распахнулись. Я мгновенно оказался перед ним, отрезая все пути к отступлению и заставляя пятиться обратно к дверному проёму, из которого он только что вышел.

И тогда я увидел его.

В углу комнаты за его спиной съёжился мальчик, совсем юный, лет четырнадцати, застывший от ужаса. Его широко распахнутые глаза встретились с моими, полные страха.

Я даже не дрогнул.

Я улыбнулся.

Медленно и жестоко.

Оскалив зубы словно хищник.

Пусть страх начнётся.

Коста метнулся к двери, пытаясь захлопнуть её.

Бах — моя ладонь врезалась в дерево, с оглушительным ударом распахнув дверь обратно, и этот звук прогремел по комнате словно выстрел. Волна ужаса хлынула внутрь вслед за мной.

Коста выпрямился, расправив плечи и пытаясь подавить меня своими размерами и присутствием. Его взгляд был достаточно острым, чтобы разрезать сталь, но я даже не моргнул.

— Лорд Бальтазар, — произнёс он. — Наконец-то мы встретились. Если бы я знал, что вы придёте, то устроил бы пир, достойный вашего… темперамента.

Я зарычал, голос вырвался гортанным хрипом.

— Завали ебало. Вы, Охотники за временем, все одинаковые — трусы, прячущиеся за титулами и ядом.

Коста приподнял бровь, явно забавляясь. Это его бесящее спокойствие — такое самодовольное, такое высокомерное.

Я бросился на него, пытаясь силой прорваться в комнату. Но он стоял на месте словно грёбаная гора, не сдвинувшись ни на сантиметр. Стена из плоти и высокомерия.

Я отступил на шаг, кулаки дрожали от ярости.

— Где, блядь, Алина?

Он не пошевелился. Даже не моргнул.

— Алина? — повторил он с притворным недоумением в голосе. — Боюсь, я не⁠—

Я схватил его за плечи и швырнул в сторону. Он с глухим стоном врезался в стену, а я ворвался в комнату, сапоги грохотали по полу словно боевые барабаны.

Мой взгляд заметался по комнате, по кровати, шкафу и теням.

Она должна быть здесь.

Мальчик вжался в угол, прижавшись спиной к стене и дрожа словно лист на ветру.

— Она в грёбаном шкафу? — прорычал я, распахивая дверцы так резко, что петли протестующе застонали. Дом содрогался от моей ярости, половицы скрипели, словно тоже боялись того, что сейчас произойдёт.

Кто-нибудь за это истечёт кровью.

Мальчик захныкал, и этот пронзительный звук резанул по нервам. Коста рванулся вперёд, заслонив ребёнка собой и раскинув руки словно щит.

— Где она? — взревел я, обезумев от ярости. — Где, блядь, Алина?

— Её у меня нет! — Голос Косты сорвался. — С чего вы вообще решили, что она пришла сюда?

Зарычав, я бросился к нему, схватил за рубашку на груди и поднял словно он ничего не весил. Его сапоги беспомощно заскребли по полу, глаза выпучились, дыхание застряло в горле.

— Опусти меня! Альфонсо, беги!

Мальчик сорвался с места, пытаясь сбежать, — но я исчез и возник перед дверью словно ожившая тень. Прежде чем он успел выскочить, я с оглушительным грохотом захлопнул её.

Альфонсо пронзительно закричал от страха.

Я схватил его и швырнул через всю комнату. Он отлетел словно тряпичная кукла и с глухим ударом врезался в противоположную стену, отчего задребезжали оконные стёкла.

— Ты! Стой, блядь, там, — прошипел я. Затем снова исчез — и возник в нескольких сантиметрах от лица Косты.