— А ты… — Я схватил его за горло, позволив лишь малой части моей гниющей сущности проступить наружу — почерневшая кожа, извивающиеся под ней личинки, вены, пульсирующие тьмой. — Ещё раз мне солжёшь, и я клянусь всеми богами, которые когда-либо существовали, — сначала я заставлю истекать кровью твоего сына.

— Нет! — выдохнул Коста, отшатнувшись. — Прошу тебя, он мой единственный ребёнок! Пощади его!

— Тогда говори. — Мой голос опустился до смертоносного шёпота. — Расскажи мне грёбаную правду. Зачем она сюда приходила? Что она тебе сказала?

Лицо Косты побелело словно кость, кожу покрывал липкий пот. Руки дрожали, когда он заговорил.

— Она… она сказала, что вы чудовища. Ты и Малик. Сказала, что больше не может этого выносить. Что ей страшно.

Он сглотнул.

— Я видел это в её глазах. Она была в ужасе.

Я неподвижно смотрел на него. Смрад моей ярости наполнял комнату словно ядовитый газ.

Затем его голос стих почти до шёпота.

— Она сказала, что хочет уничтожить тебя. Сказала… что с неё хватит.

Он поднял на меня опустошённый, умоляющий взгляд.

— Она просила меня дать ей кое-что. И я уступил. — Он слегка пожал плечами, словно это ничего не значило.

Я стиснул челюсти.

— Вы, Охотники за временем, никогда ничего не делаете по доброте душевной. Что она дала тебе взамен?

Взгляд Косты метнулся в сторону — вправо, затем влево.

— Я был готов сделать это бесплатно, — пробормотал он.

— Лжец. — Моя рука метнулась к его горлу, пальцы сомкнулись словно стальные тиски. — Что. Ты. Взял.

Коста захрипел под моей хваткой. А затем страх на его лице превратился в ухмылку — холодную, жестокую и самодовольную.

— Она умоляла, — прошипел он. — Умоляла меня о милосердии. А потом поняла, какая власть у меня над ней. И предложила мне себя.

Пульс загрохотал в ушах, кровь превратилась в огонь.

Его ухмылка стала шире, сверкнули зубы.

— Она сама бросилась ко мне в постель. Умоляла меня трахнуть её. Сказала, что сделает что угодно за пузырёк яда. И поверь мне… — Он наклонился ближе, зашептав словно дьявол.

— Она была лучшей шлюхой из всех, что у меня когда-либо были. Громкой. Отчаянной. Грязной.

Он схватил себя за пах.

— Я до сих пор чувствую её.

Что-то внутри меня оборвалось.

Я с рёвом швырнул Косту через всю комнату, и этот звук прокатился по дому словно гром. Его тело с тошнотворным хрустом врезалось в стену.

Позади меня захныкал Альфонсо.

Я повернулся, и каждое моё движение обещало кровавую бойню. Мальчик съёжился словно добыча. Я двинулся к нему и рывком поднял за воротник — его тело обмякло, зубы застучали от силы, с которой я его встряхнул.

Держа перепуганного мальчишку в воздухе словно сломанный трофей, я презрительно процедил.

— Это из-за тебя, Коста — из-за твоего извращённого, грёбаного наследия Охотников за временем — я стал этим чудовищем. Ты уничтожил меня. Ты сделал меня таким.

Лицо пронзила резкая боль. Щека с влажным треском разорвалась, и из раны выползла извивающаяся личинка, шлёпнувшись на пол и продолжая корчиться.

Из горла Альфонсо вырвалось сдавленное, звериное рыдание. Звук, который не должен был издавать человек.

Коста — окровавленный, сломленный — пополз ко мне, волоча тело словно изуродованный труп. Ладони оставляли на полу красные мазки, пока он медленно приближался, а затем вцепился в мою лодыжку.

— Прошу… — рыдал он, голос ломался от горя. — Прошу, опусти его… Он всего лишь мальчик… Мой сын… Он всё, что у меня есть. Умоляю тебя…

Я посмотрел на него сверху вниз, и в моих глазах не было ни капли милосердия. Во взгляде не осталось ничего человеческого — лишь тьма и месть.

Я опустил руку.

Альфонсо тяжело рухнул на пол, заходясь в крике от ужаса. Я схватил его за шею сзади и потащил из комнаты. Он отчаянно размахивал руками и ногами, сапоги беспомощно скребли по деревянному полу.

Коста снова бросился ко мне, окровавленными руками вцепившись в мою лодыжку. Я отшвырнул его ногой словно бешеного пса. Он рухнул на пол, задыхаясь, пополз за мной — всё ещё умоляя.

Слишком поздно.

Одним движением запястья я призвал кинжал, сверкнувший смертоносным блеском.

— Я уничтожу тебя так же, как ты уничтожил меня, — прорычал я. — Я разрежу твою душу на части.

Я схватил Альфонсо за волосы. Его шея оказалась открыта. Его крики растворились в пустоте.

И я полоснул клинком.

Одно чистое движение. Плоть разошлась. Кровь брызнула на стены словно проклятое крещение.

Крик Косты разорвал дом — гортанный, первобытный, такой, какого не должен издавать ни один отец. Это была не боль. Это была утрата. Сокрушительная. Необратимая.

— Нет! Альфонсо! НЕТ! Ты грёбаное чудовище!

Он бросился на меня.

Его руки сомкнулись на моём горле, но было слишком поздно — я уже превращался. Его пальцы встретили кости и хрящи вместо плоти. Личинки полезли из моей гниющей шеи и заползали по его коже. Он в ужасе отшатнулся, судорожно пытаясь стряхнуть их с себя.

— Знаешь, Коста… — Мой голос пополз по воздуху словно дым, тёмный и злобный. — Алина тебя обвела вокруг пальца.

У него перехватило дыхание.

— Думал, она просто какая-то девчонка? — усмехнулся я. — Она Рождённая временем, высокомерный ублюдок. А у вашего драгоценного общества есть одно правило, разве нет? Никогда не щадить Рождённых временем. Никогда не оставлять их в живых. Но ты… ты позволил ей обвести вокруг своего маленького пальчика и твой член, и твою способность соображать.

Коста попятился, бледный и дрожащий.

— Я… я не знал…

— Ой, да брось. — Я шагнул вперёд, глаза пылали. — Ты вообще не думал головой. Ты был слишком занят тем, чтобы кончить, и тебе было плевать на последствия. А теперь твой сын — твоё наследие — всего лишь остывающий труп на полу.

Лицо Косты исказилось от горя и ярости.

— Я убью тебя, Бальтазар, — прорычал он. — Я заставлю тебя страдать.

Я рассмеялся — тихо, холодно, бессмертно.

— Думаешь, ты способен меня убить? Твои яды далеко. У тебя больше не осталось никаких трюков. За своих детей я отомстил давным-давно. Но запомни мои слова — я уничтожу ваше грёбаное общество. Всех Охотников за временем до последнего. Если ты ещё хоть раз прикоснёшься к Алине — если хотя бы подумаешь о ней, — я отрежу тебе яйца, сварю их в масле и собственноручно скормлю тебе.

Он рухнул рядом с телом сына и зарыдал, уткнувшись в залитый кровью пол, окончательно сломленный.

Я не стал задерживаться. Просто отвернулся.

Когда снова взошла полная луна, я шагнул сквозь время и вернулся к тому, что осталось от моего дома.

И едва я появился в саду, первым меня встретил запах дыма.

Моё поместье горело — пламя пожирало стены, жадными оранжевыми языками облизывая небо. Моё сердце остановилось.

Воспоминания, которые я похоронил, вырвались из могилы — мои дети, моё прошлое, испепеляющая утрата, когда-то выжегшая меня изнутри.

Я бросился к двери, не замечая жара, покрывавшего кожу волдырями. Ворвался в парадный холл, воздух был густым от дыма и ярости. Лестницы больше не было — лишь обугленные чёрные руины. Балки рушились вокруг дождём искр и углей. Я перепрыгивал через тлеющие обломки, сапоги скребли по обожжённому камню.

Я спустился вниз, в самые глубины — в подземелье, где огонь не смел пожирать камень. Я мчался по ступеням, перепрыгивая через две за раз.

В камере лежал Малик, безжизненно обмякший, мёртвый — последняя жертва яда, пламени и судьбы.

Я резко обернулся, как раз когда услышал кашель — хриплый, предсмертный звук из-под обломков.

— Кто здесь? — крикнул я.

Сквозь дым прорвался хриплый, надломленный голос.

— Х-хозяин… Это я. Питер… ваш конюх…

Я развернулся и увидел изломанное, покрытое волдырями тело, ползущее сквозь пепел и пламя.

— Я пришёл спасти вас, — прохрипел он. — Но не смог найти. Думал, я опоздал…