— Доброе утро, папа, — ласково произнесла я и поцеловала его в край покрытой сединой челюсти.

Он что-то буркнул, не отрывая глаз от газетного листа.

— Доброе утро, Mammina (прим. пер. итал. — Мамочка), — сказала я, обойдя стол, чтобы нежно поцеловать её припудренную щёку.

— Доброе утро, Fragolina, — с мягкой улыбкой ответила она, называя меня своим любимым ласковым прозвищем — «маленькая клубничка». Оно окутало меня, словно лёгкий шарф, — родное и нежное.

— Ешь, ешь, — поторопила она, указывая на щедро накрытый стол: тёплые сконы⁴, взбитое масло, нарезанные фрукты и слоёная выпечка, благоухающая ванилью и цитрусами.

Я взяла скон и щедро намазала его золотистую корочку мармеладом. Стоило мне откусить кусочек, как по позвоночнику прокатилась волна возбуждённого предвкушения. За окном утреннее солнце окрасило небо золотистым румянцем. Казалось, весь мир ожил.

Сегодня вечером, подумала я, всё изменится.

Мама осторожно разбила скорлупу яйца всмятку и аккуратно зачерпнула ложечкой яркий желток. Затем подняла на меня глаза.

— Отчего ты сегодня в таком прекрасном настроении, дитя моё?

Я проглотила кусочек, едва не сияя от восторга.

— Томазо пригласил меня на бал-маскарад Пьетро Косты, — объявила я. — И я пойду!

Тишина обрушилась, словно лезвие гильотины.

Мамина ложка замерла на полпути ко рту. Папа опустил газету.

Они посмотрели на меня — холодно, непроницаемо.

— Нет, — сказала мама, и её голос прозвучал резче, чем я ожидала. — Ты не пойдёшь на эту вечеринку.

Папа с хирургическим спокойствием сложил газету.

— Мы с твоей матерью пойдём туда вдвоём, — сухо произнёс он. — И это не обсуждается.

— Нет! Вы не можете так со мной поступить! — завизжала я и с такой силой ударила кулаками по столу, что задребезжали столовые приборы. Ярость вспыхнула во мне, словно лесной пожар. Я вскочила на ноги, тяжело дыша и едва сдерживая бушующую внутри бурю.

— Ты не сможешь меня остановить!

— Ещё как смогу! — взревел папа.

Он одним резким движением поднялся с кресла, схватил меня за руку и железной хваткой вытащил из столовой.

Я брыкалась, вырывалась, сквозь стиснутые зубы выкрикивала его имя — всё было бесполезно. Его хватка не ослабевала.

— Когда-нибудь ты ещё скажешь мне спасибо, — пробормотал он, таща меня вверх по лестнице. — Я делаю это ради твоего же блага, дочь.

А затем одним толчком отбросил меня на кровать, и шёлковые простыни опутали меня, словно паутина.

— Одно дело — оберегать твою добродетель, — произнёс папа напряжённым голосом, в котором боролись противоречивые чувства. — И совсем другое — позволить тебе отправиться на бал разврата и бесстыдства.

Он возвышался в дверном проёме — высокий, непреклонный, словно его последнее слово было высечено в камне.

— Я уже взрослая! — закричала я, поднимаясь на колени.

— Тебе шестнадцать, — ответил он уже тише, и в голосе прозвучала печаль. — Ты ещё ничего не знаешь о мире, piccolo uccello (приме. пер. итал. — Маленькая птичка).

Он всматривался в мои глаза, и на одно мгновение я заметила, как его решимость дрогнула. Суровая маска чуть приоткрылась. Его губы разомкнулись, словно он хотел сказать что-то ещё, но промолчал.

Мне этого было достаточно.

Я нанесла удар — словами, острыми и холодными.

— Соседская дочь вышла замуж в пятнадцать. А я уже гораздо взрослее, чем она когда-либо была.

Челюсть папы напряглась. Вся промелькнувшая было мягкость исчезла, словно дым.

— Нет, дитя моё, — сказал он. — Это не так. И моего решения я не изменю.

Он развернулся, полы его одежды взметнулись за спиной, словно занавес, опускающийся в конце представления.

Дверь захлопнулась.

Щёлк.

Засов встал на место. Этот звук эхом разнёсся по комнате, словно приговор.

Я забилась среди моря шёлка и ярости, мечась в роскошных простынях, словно они душили меня. Я вырвалась из них, тяжело и прерывисто дыша. Перед глазами всё окрасилось красным.

Я бросилась к столику, схватила тяжёлый металлический подсвечник и изо всех сил швырнула его через всю комнату.

Он с оглушительным металлическим грохотом врезался в стену, расколов деревянную панель и забрызгав пол расплавленным воском.

А затем — тишина.

Я стояла, тяжело дыша, посреди разгрома, устроенного собственной яростью. Грудь вздымалась, волосы растрепались, и одна-единственная истина поднялась во мне, словно шёпот, принесённый ветром и пламенем⁠.

Я не позволю запереть себя в клетке.

Каждый нерв в моём теле кипел от ярости. Как они смеют? Как смеют запирать меня, словно какую-то хрупкую безделушку, слишком нежную, чтобы вкусить этот мир? С утробным рычанием, больше звериным, чем человеческим, я бросилась к двери и рванула ручку. Заперто.

В отчаянии я заколотила кулаками по двери, крича в густую, неподвижную тишину.

Когда никто не ответил — ни шагов, ни пощады, — я сползла на пол, дрожа всем телом. Огонь внутри меня поутих, но не погас.

Я оставалась лежать в этой тишине лишь мгновение.

А потом поднялась.

Что-то внутри меня изменилось. Родилась тихая решимость. Та самая, из которой рождаются революции и руины.

Я повернулась к шкафу. Внутри сияло белое шёлковое платье, светлое, словно лунный свет, маня меня, как обещание. Я благоговейно открыла дверцы, надела платье и повернулась к зеркалу.

Оно облегало меня так, словно было сшито для меня и ни для кого больше.

Шёлк струился вокруг тела, когда я закружилась, подол ловил свет. Я выглядела дочерью благородства и греха — невинностью, облачённой в бунт.

Медленно я снова сняла платье и повесила его на вешалку, стараясь не помять ткань. Тихо закрыла дверцы шкафа, словно один неверный звук мог пробудить проклятие, всё ещё витавшее над этим домом.

Я босиком подошла к окну и опёрлась на подоконник.

Внизу до самого горизонта тянулись залитые солнцем, мерцающие виноградники. Вдалеке среди лоз хромал Франческо, и казалось, сама боль окутывала его фигуру тенью.

Я поморщилась. Затем перевела взгляд на поместье Коста. Сквозь деревья виднелась мраморная крыша, словно дразня меня.

Сегодня вечером я буду там.

Смогу ли я незаметно добраться до дома Рауля? Возможно. Может быть, мне даже удастся уговорить его дать мне один из отцовских ядов — что-нибудь незаметное. Что-нибудь такое, от чего мои родители почувствуют себя плохо и ничего не заподозрят, пока я буду исчезать в ночи.

Это было опасно. Безрассудно. Восхитительно.

Мой взгляд скользнул по крутому скату крыши. Сланцевые плитки мерцали на солнце — гладкие и безжалостные. Сердце забилось быстрее. Но страх лишь делал возбуждение острее.

Глубоко вдохнув, я приподняла длинную юбку и заправила ткань за пояс. Пальцы дрожали — не от сомнений, а от предвкушения.

Я всегда гналась за острыми ощущениями. И сейчас всё было точно так же.

Я встала коленями на подоконник. Летний ветер ласкал мою нежную кожу, резко контрастируя с прохладным камнем подо мной.

Я осторожно распахнула окно и выдохнула.

А затем выбралась на сланцевую крышу, оставив солнце за спиной и чувствуя, как в венах пылает огонь бунта.

День был прекрасен — настолько прекрасен, что это казалось почти жестоким. Солнце заливало мир золотом, и с каждым осторожным шагом по крыше мою грудь наполняла странная, дикая радость.

Будто свет наложил на меня какое-то заклятие, выпарив весь страх и затопив сознание такой ясностью цели, какой я прежде никогда не знала.

Я смогу.

Я сделаю это.

Даже если ради этого придётся сбежать из собственного дома, словно воровке средь бела дня.

Осторожно я двинулась по наклонной крыше, тщательно выбирая каждый шаг на раскалённых сланцевых плитках. Добравшись до края, я остановилась и посмотрела вниз, на сад. От высоты желудок ухнул куда-то вниз. Голова закружилась, и я присела, прижав ладони к плиткам, чтобы вернуть себе равновесие.