Когда головокружение прошло, я наклонилась вперёд, разглядывая шпалеру под окном — старую деревянную решётку, увитую плющом и закреплённую там, где камень смыкался с кирпичной кладкой.

На вид она была прочной.

Но наверняка я узнаю лишь тогда, когда проверю.

Оглядевшись и убедившись, что внизу никого нет, я легла на живот и свесила ноги через край. Носки туфель нащупывали опору, и когда под ними оказалось дерево, я вцепилась в край крыши и осторожно перенесла вес на шпалеру.

Она выдержала.

С облегчением выдохнув, я начала спускаться — дюйм за дюймом. Дерево тихо поскрипывало подо мной, но не ломалось. Я двигалась вниз, лозы касались кожи, а снизу поднимался аромат лаванды и земли.

Приблизившись к самому низу, я остановилась — до земли оставалось ещё несколько футов. Мне хотелось насладиться этим мгновением — воздухом на коже, запретным возбуждением, бурлившим в крови.

А потом я отпустила руки.

Я приземлилась почти бесшумно.

Трава мягко подалась под ногами, словно шёлк, и на одно сладостное мгновение я почувствовала себя птицей, которой наконец удалось выскользнуть из клетки.

Но у свободы была своя цена.

И ночь звала меня.

Я не стала медлить.

Прижимаясь к живой изгороди, я промчалась вдоль дома, сердце колотилось в такт шагам. Я держалась в тени, миновала сад, конюшни, длинную гравийную подъездную дорожку. Добравшись до границы поместья, я обернулась.

В последний раз взглянула на дом, из которого сбежала, — его окна поблёскивали, словно молчаливые глаза.

А потом побежала.

Дорога до поместья Рауля оказалась длиннее, чем я помнила. Лёгкие горели, ноги ныли, а солнце поднималось всё выше, когда я наконец добралась туда — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с испариной на лбу.

Рауль был во дворе, верхом на гнедом жеребце, — само воплощение уверенности и обаяния. Когда я приблизилась, его тёмные глаза встретились с моими, а губы растянулись в порочной усмешке.

— Ну-ну, — протянул он, похлопывая жеребца по гладкой шее. — И что ты здесь делаешь? Пришла поиграть, Алина?

— Пожалуйста, Рауль, — выдохнула я, сбивчиво, но настойчиво. — Мне нужна твоя помощь.

Его улыбка стала шире, уголки губ дрогнули от веселья.

Он склонил голову набок и выдержал паузу — ровно настолько долгую, чтобы мои нервы натянулись до предела.

А затем непринуждённо произнёс:

— О, всё что угодно… для моей дорогой девочки.

— Мне нужен эликсир, — выпалила я. — Что-нибудь, от чего мои родители заболеют — совсем немного, лишь бы они не смогли пойти на маскарад. Только так я смогу попасть туда сама.

На лицо Рауля набежала тень. Он нахмурился, всё веселье мгновенно исчезло.

— У меня нет такого зелья.

— А вот и есть, — настаивала я, подходя ближе. — Я видела, как ты варишь любовные зелья. Ты использовал их, чтобы подчинять девушек своей воле.

В его глазах вспыхнул озорной блеск.

— А на тебя оно подействовало?

Я топнула ногой, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Рауль, это не игра! Мне нужна твоя помощь. Они ни за что не выпустят меня из этого дома, если их что-нибудь не остановит. Только ты можешь мне помочь.

Он склонил голову набок, и в его глазах заплясало порочное веселье.

— Значит, ты всё-таки придёшь на маскарад.

Сердце бешено заколотилось.

— Да. Но только если ты мне поможешь.

Рауль потёр подбородок, делая вид, будто раздумывает.

— Хм. Может, я и смогу что-нибудь найти… но ты же знаешь: за всё приходится платить.

Я сложила руки под подбородком, смягчив голос.

— Чего ты хочешь?

Он даже не моргнул.

— Ночь с тобой. И Томазо.

Я уставилась на него, словно из лёгких разом выбило весь воздух.

— Ты хочешь секс втроём — со мной и Томазо?

Рауль кивнул.

— Только на этом условии я дам тебе зелье. К тому же мы могли бы неплохо повеселиться.

— Не знаю… — замялась я, чувствуя, как тяжесть в животе становится всё сильнее.

Он подошёл ближе и понизил голос.

— Да брось, Алина. Всего одна ночь. Ты получишь желанную свободу, вечеринку, острые ощущения. И ты ведь знаешь, что Томазо не будет против. Думаю, он и сам на это надеялся.

Я колебалась, разрываясь между отвращением, желанием и отчаянной потребностью побыть свободной — хотя бы одну ночь. Одну великолепную, ослепительную ночь.

Я со вздохом разомкнула губы.

— Хорошо. Но после этого между нами всё кончено.

Рауль усмехнулся, в его глазах сверкнуло торжество.

— О, сомневаюсь. Я тебе слишком сильно нравлюсь, чтобы ты когда-нибудь смогла уйти от меня окончательно.

Он с привычной лёгкостью спешился, подошёл ко мне и легко поцеловал в губы.

— Идём, — произнёс он голосом, похожим на бархат, скрывающий сталь. — Посмотрим, что я смогу для тебя найти.

Я последовала за ним в дом, понимая, что только что заключила сделку, которую уже никогда не смогу отменить.

Я возвращалась домой, и каждый шаг отзывался тяжестью того, что я несла с собой, — тайн, яда и жажды свободы. Чем ближе становилось поместье, тем быстрее колотилось сердце, словно оно уже знало о преступлении, которое я собиралась совершить.

В доме было тихо. Слишком тихо.

Солнечный свет лениво проникал сквозь окна. Карета всё ещё стояла снаружи, лошади скучающе переминались на месте, поэтому я знала, что семья далеко не уехала. Но воздух не тревожил ни один голос. Казалось, весь дом замер, затаив дыхание.

Я бесшумно, словно тень, проскользнула внутрь и направилась на кухню.

У очага лежала подготовленная к запеканию утка. Свежевымытые овощи ждали в корзине. На деревянной доске покоились буханки хлеба, всё ещё тёплые после утренней выпечки. А рядом поблёскивал рубиновым стеклом кувшин с вином, словно ждал, когда его содержимое прольётся.

Простите меня, подумала я.

Но не заколебалась.

Я действовала с мрачной деловитостью — отмерила несколько капель в утку, полила овощи, дала жидкости впитаться в мякоть хлеба, а напоследок добавила её в вино.

Аромат розмарина и чеснока скрывал едва заметную горечь. Никто ничего не заподозрит.

Я тщательно вытерла руки, затем проскользнула наверх, отперла дверь своей спальни и вошла внутрь. Тихо закрыла её за собой, сердце грохотало в ушах. Если Рауль был прав — если яд подействует быстро, — папе даже не придёт в голову проверять замок.

В этом просто не будет необходимости.

Когда опустились сумерки и все собрались за ужином, я снова прокралась к лестнице и притаилась в тени. Пульс участился.

Момент настал.

Из столовой доносился звон столовых приборов, тихий гул беседы⁠—

А затем кто-то резко ахнул.

За этим последовал стон — сдавленный, удушливый звук. Стул с грохотом отодвинули по полу.

Через несколько мгновений в комнате разразился хаос.

Крики боли прорезали воздух, за ними последовали рвотные позывы, стоны и глухие удары падающих на пол тел — чудовищная симфония страдания. Некогда мирные звуки семейного ужина превратились в нечто кошмарное.

Я слушала.

И наслаждалась.

Это сделала я. Всё это произошло благодаря мне.

И я чувствовала себя… могущественной.

Тихо покинув своё укрытие у лестницы, я поспешила обратно в комнату. Позади загрохотали шаги — отчаянные, неловкие. Я бросилась на кровать, натянула одеяло повыше и придала лицу страдальческое выражение. Я корчилась, стонала и ждала.

Дверь распахнулась.

Папа стоял в дверях, бледный как призрак, со лба стекали капли пота. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, — но не смог произнести ни слова.

Его взгляд упал на меня, лежавшую в постели, и я увидела, как он сломался ещё немного.

Пусть думает, что я тоже страдаю.

Пусть думает, что я жертва, а не создательница его мучений.

— Так… у тебя тоже? — выдохнул папа, промокая липкий от пота лоб насквозь мокрым платком.