Прежде чем Франческо успел ответить, кулак врезался ему в челюсть, резко откинув голову в сторону. Из разбитой губы брызнула кровь, он пошатнулся, но папа не остановился.

Ещё один удар — в живот.

Франческо согнулся пополам, закашлялся, но его тут же схватили за горло и рывком выпрямили.

— Она была невинна! — взревел мой отец. — А ты — грязь из моих конюшен — взял её, как вор среди ночи!

Тогда Франческо попытался сопротивляться — бросился вперёд, отчаянно размахивая руками, движения были резкими, беспорядочными, — но ему не хватало сил. Отец перехватил его запястье на полпути и врезал кулаком по рёбрам, заставив отшатнуться.

— Я не причинял Алине вреда! — выдохнул Франческо, пятясь назад. — Всё было не так… пожалуйста, просто выслушайте⁠—

Он едва успел договорить, как отец ударил снова, на этот раз тыльной стороной ладони, резко повернув его голову в сторону. Из рассечённой губы закапала кровь.

— Ты ещё смеешь произносить её имя? — прорычал отец, схватил его за рубашку и с такой силой впечатал в стену, что штукатурка треснула. — Ты не будешь ничего объяснять. И вообще говорить не будешь!

Франческо рухнул на пол, кашляя и ошеломлённо моргая. Но даже тогда попытался подняться, одной рукой слабо прикрываясь.

— Пожалуйста, — прохрипел он. — Она… она сама попросила меня⁠—

Сапог врезался ему в рёбра.

Снова.

И снова.

А отец всё приближался, с убийством в глазах.

— Вон! Пока я не прикончил тебя, как животное, которым ты и являешься! — проревел папа, и голос сорвался от силы собственной ярости. — Грязная свинья! Чтобы я больше никогда не видел здесь твою морду!

Он вытолкал Франческо наружу, продолжая осыпать его проклятиями, пока всё снова не погрузилось в тишину.

Я сидела на диване и смотрела, дрожа всем телом от того, что сама привела в движение. Снаружи силуэт Франческо растворился в ночи, поглощённый темнотой за амбаром.

В комнате воцарилась тишина. Слышно было только потрескивание огня и моё тихое, поверхностное дыхание.

Дым висел в воздухе, смешиваясь с запахом моей лжи.

— Что с ним будет, папа? — спросила я едва слышно.

Он повернулся ко мне. Взгляд был суровым, но в нём всё ещё теплилась отцовская нежность.

— Конюший ждёт его в амбаре, — сказал он. — На рассвете Франческо выпорют.

У меня перехватило дыхание.

Я не могла ни говорить, ни двигаться. Внутри всё застыло — я оказалась в ловушке собственной лжи, которую уже невозможно было забрать назад.

И всё же я заставила голос надломиться и позволила рыданиям захлестнуть меня.

— О, спасибо, папа, — всхлипнула я, снова прижимаясь к нему. — Спасибо, что защитил меня.

Он вновь обнял меня и ласково погладил по волосам, как любящий отец.

А я…

Я смотрела в огонь, наблюдая, как он горит.

Я уткнулась лицом в его грудь и позволила пролиться ещё нескольким слезам.

Утреннее солнце медленно поднималось над горизонтом, его золотой свет разрезал прохладный туман, словно клинок. Я бесшумно выскользнула из дома, осторожно ставя каждый шаг и едва заметно дыша. Сердце бешено трепетало, словно тысяча птиц билась о прутья клетки, пытаясь вырваться наружу.

Через двор вывели Франческо.

Он был без рубашки, руки туго связаны за спиной, мышцы плеч напряжены до предела. Его привязали к дереву, грубая кора впивалась в кожу, а я проскользнула за амбар и вжалась в тени, словно надеялась, что они поглотят меня целиком.

В нескольких футах от него стоял конюший — молчаливый, мрачный, с длинным плетёным кнутом в руке. Тот блеснул в лучах утреннего солнца — уродливый, жестокий, будто живой.

Лицо Франческо застыло в маске молчаливого неповиновения, но даже с того места, где я стояла, я чувствовала исходящий от него волнами страх.

А затем — хлёсткий удар.

Первый удар пришёлся по спине с тошнотворным звуком. Франческо дёрнулся, но не закричал. На его спине раскрылась ярко-красная полоса, резко выделяясь на бледной коже.

Я так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови, а слёзы свободно текли по щекам. С каждым ударом его тело вздрагивало. Хлопок кнута разносился по двору, словно гром, снова, снова и снова.

Время исказилось, каждая секунда растягивалась в вечность.

Конюший действовал беспощадно и механически. И наконец, спустя, казалось, целую вечность, остановился.

Не произнеся ни слова, он развязал верёвки и ушёл, а кнут свисал у его бока, словно только что насытившаяся змея.

Франческо рухнул на землю — окровавленная груда из плоти и разбитой гордости. Он не двигался.

Долгое время он лежал совершенно неподвижно.

Затем всё же заставил себя подняться. Его тело дрожало. Кровь стекала с воспалённых рубцов, прорезавших кожу. А потом он посмотрел на меня.

Он, пошатываясь, двинулся в мою сторону, и его глаза пылали огнём — в них больше не было любви, лишь ненависть. Чистая, праведная ненависть.

— Ты! — выкрикнул он сорванным голосом. — Твоя ложь не останется безнаказанной. Ты будешь гореть в вечном пламени ада.

Брызги слюны упали на траву у моих ног.

Я попятилась, ноги дрожали. Холод пробежал по позвоночнику и туго скрутился в животе.

И всё же он выпрямился.

Несмотря на раны и унижение, Франческо поднял голову и пошёл прочь. Каждый шаг причинял ему мучительную боль, но в том, как он возвращался к амбару, было что-то величественное — достоинство окутывало его, словно доспехи, даже когда кровь за ним пропитывала землю.

Я побежала. Больше не могла на это смотреть.

Вернувшись в дом, я взлетела по лестнице, бросилась на кровать и сломалась. Я рыдала, пока не заболело горло и всё тело не начало содрогаться.

Потолок над головой расплывался сквозь слёзы, и как бы крепко я ни зажмуривалась, меня преследовало лицо Франческо — пепельно-бледное, бесстрастное, лицо человека, которого предали окончательно и бесповоротно.

Я совершила нечто непростительное.

Я извратила правду, превратив её в орудие мучений, уничтожила хорошего человека и смотрела, как он истекает кровью, пока сама пряталась в тени.

И в самых тёмных уголках души я осознавала самую страшную истину⁠—

На одно короткое, чудовищное мгновение…

Мне это понравилось.

Теперь, оставшись одна в своей маленькой, душной комнате, я могла лишь цепляться за чувство вины, пока оно выедало меня изнутри.

Исправить уже ничего было нельзя.

Сбежать от этого тоже.

Оставалось лишь эхо проклятия Франческо…

И тишина, наступившая после.

Тем вечером, когда солнце уже давно истекло кровью за горизонтом, я снова тайком выбралась из дома, чтобы увидеться с ним.

Томазо.

Моим другим любовником.

Несмотря на свою юность и неопытность, я безрассудно, по-глупому в него влюбилась. Ему было двадцать восемь, мне — шестнадцать. Он был опытным, обаятельным, искушённым в жизни так, что рядом с ним я чувствовала себя старше своих лет. Когда он говорил о политике, литературе или делах других стран, я ловила каждое слово, опьянённая его голосом и иллюзией того, что принадлежу его миру.

Я тихо постучала в дверь его городского дома, знакомый позолоченный молоток холодил пальцы. Не дожидаясь ответа, я вошла сама.

— Алина, — воскликнул он, выходя из гостиной с тёплой улыбкой и распахнутыми объятиями. — Я скучал по тебе, моя дорогая.

Он заключил меня в объятия. От его идеально уложенных гладких, чёрных как эбен волос едва заметно пахло помадой. От камзола тянуло сандалом и дымом.

Я растаяла в его руках. Ужасы этого утра снова хлынули на поверхность.

— О, Томазо… — прошептала я сквозь слёзы, голос надломился. — Прошлой ночью на меня напали. Конюх… Франческо. Он изнасиловал меня… Это было ужасно.

Томазо напрягся, его лицо исказилось от потрясения и ярости.

— Бедная моя девочка, — произнёс он с тревогой в голосе. — Это немыслимо. Кто-нибудь видел? Тебе кто-нибудь помог? Ты ранена?

Я покачала головой, всхлипывая и ещё сильнее прижимаясь к его груди.