Я смотрела, как он поспешно спускается по лестнице, словно преданная дворняга.

— Уже иду! — крикнул он и исчез во тьме.

Я неподвижно лежала на сене, дожидаясь, пока голоса внизу стихнут. А затем — медленно — опустила руку и впилась ногтями в собственную кожу.

Из-под ногтей проступили глубокие красные полосы, по рукам и груди разлилась боль. Дыхание сбилось, тело задрожало. Но не от стыда.

У меня была цель.

Я расцарапала щёки, проводя ногтями по коже, пока она не запылала и не начала саднить. Прикусила губу, заглушая рвущийся из горла крик. Одной рукой я вцепилась в юбку и рванула ткань, оставляя неровные, грубые разрывы, а затем запустила пальцы в волосы и безжалостно растрепала их, пока не заболели корни.

Я должна была выглядеть сломленной.

Я должна была выглядеть растерзанной.

Я спустилась по лестнице, дыша часто и прерывисто. В амбаре царила тишина, в лунном свете вытянулись длинные тени. Я настороженно огляделась — никого.

Воздух был пропитан запахом травы и влажной земли. Я бросилась сквозь темноту, но внезапно тишину разорвали голоса — мужские, грубые, слишком близко. Сердце подскочило. Я замерла, вжавшись в стену амбара, словно призрак.

Голоса стихли. Вернулась тишина.

Я побежала.

На глаза навернулись слёзы — не от страха, а потому, что я безжалостно драла себя за волосы, превращая их в спутанный хаос. Кожа горела, губа кровоточила. Хорошо.

К тому моменту, когда я, пошатываясь, ворвалась через парадные двери, я задыхалась, а в широко распахнутых глазах застыла тщательно разыгранная паника.

— Папа! — закричала я надломленно, срывая голос. — О, папа!

Навстречу загрохотали шаги.

— Леди Точино! — пронзительно вскрикнула Беатрис. — Боже правый… что с вами случилось?

— Где мой отец? — всхлипнула я, вцепившись в рукав Беатрис. — Случилось нечто ужасное!

— Он в гостиной, пьёт бренди. Идёмте со мной! — Она схватила меня за руку и потянула за собой, а толстый ковёр заглушал наши шаги.

Перед нами распахнулась гостиная — роскошная и величественная, словно священный зал. Высокие сводчатые арки устремлялись к потолку, позолоченная листва на них вспыхивала в свете свечей, словно божественное пламя. Каждую арку украшала библейская картина — Эдем, Потоп, Тайная вечеря, — и все они взирали на комнату с безмолвным осуждением.

Обитые бархатом стены словно шептали о богатстве и власти, расшитые настолько тонкими нитями, что те казались сотканными из золота. Через каждые несколько футов висели бра, заливая комнату тёплым мерцающим светом. От известнякового очага в самом сердце комнаты тянулся запах горящего дуба. На камне был высечен герб Точино — гордый и незыблемый.

Под моими ногами на роскошном ковре раскинулся фамильный герб — витиеватый, мягкий и удушающий. Мебель из красного дерева блестела, украшенная резьбой с пасторальными сценами — пастухи среди полей, ангелы среди смертных. Парчовые подушки превращали каждое кресло в подобие трона — всё здесь, каждый дюйм, пропахло наследием.

Над каминной полкой возвышался портрет папы, и его нарисованные глаза холодно и пристально следили за мной. Царственный. Вечный. Неумолимый.

А в дальнем углу безмолвно стоял клавесин, его клавиши напоминали костяные зубы, готовые впиться в плоть.

Комната была безупречна — святилище власти, роскоши и тишины.

А я — окровавленная, растерзанная, опутанная собственной ложью — была её осквернением.

Услышав меня, папа обернулся. Его лицо исказилось от тревоги, глаза широко распахнулись, а стакан выпал из руки.

— Дитя моё! — прогремел он, вскакивая с кресла.

Я пошатнулась и шагнула к нему — сломленная, дрожащая, с уже готовой сорваться с губ ложью.

Пусть представление начнётся.

— О, папа! — всхлипнула я и бросилась в его объятия.

Он крепко поймал меня, яростно прижав к себе. Даже сквозь тонко сшитый камзол я чувствовала жар его гнева, напряжение в груди, в дыхании, в том, как пальцы вцепились в меня, словно он боялся, что я могу исчезнуть.

— Что с тобой случилось? — потребовал он. — Говори. Немедленно!

— Пусть она уйдёт! — закричала я, дрожащим пальцем указывая на Беатрис. — Пожалуйста… я не могу рассказать это при ней!

— Беатрис! Оставь нас! — проревел он, и вены на его шее вздулись, словно натянутые канаты.

Экономка на мгновение замешкалась, а затем поспешила прочь, бледная от ужаса.

Как только дверь за ней закрылась, папа схватил меня за плечи и впился взглядом в мои глаза с яростью, способной разбить стекло.

— Расскажи мне, что произошло, дитя. Сейчас же.

Я опустила взгляд, сделав голос тихим и хрупким.

— Я… я пошла прогуляться. Ты же знаешь, как я люблю ночной воздух. Я гуляла возле полей, когда кто-то схватил меня и повалил на землю.

Пауза.

— Это был Франческо. Конюх. — Я позволила словам сочиться ядом. — И он… он…

Я судорожно вдохнула, дрожа — не от страха, а от колебаний. Франческо всегда был нежным. Слишком нежным. Но в последнее время его нежность превратилась во что-то навязчивое… во что-то опасное.

— Он попытался меня поцеловать. Я сказала ему нет. Я сопротивлялась, но он оказался сильнее. Я не смогла его остановить.

Ложь соскользнула с моих губ, словно шёлк, сотканный из теней.

И тут я увидела его глаза — добрые, тёплые глаза Франческо, — и на краткий миг чувство вины змеёй свернулось у меня в животе. Я заколебалась.

Но голос папы мгновенно выбил из меня все сомнения.

— Этот мальчишка причинил тебе вред? — спросил он тихим, смертоносным голосом.

Я задрожала и кивнула, глаза наполнились слезами.

— Да, папа, — прошептала я. — Он обесчестил меня.

А затем с безупречной точностью я разрыдалась.

Папа застыл, и его гнев превратился во что-то куда более холодное. Он отпустил меня, а его лицо стало похожим на грозу, готовую вот-вот разразиться.

— Это непростительно, — произнёс он тихим от ярости голосом. — Я вызову его отца. Сегодня же.

— Нет! — ахнула я, поспешив его остановить. — Он живёт слишком далеко. Мы должны действовать сейчас — пока Франческо не успел сбежать.

Под маской отчаяния я стиснула зубы, чувствуя, как под рёбрами тихо пульсирует упоительное ощущение власти.

Папа внимательно посмотрел на меня — подозрение мелькнуло в его глазах, словно пламя свечи, — но затем выражение его лица смягчилось.

— Хорошо, — решительно произнёс папа. Он притянул меня к себе, крепко и по-защитнически обняв. — Ты всё сделала правильно, моя храбрая девочка. Я так тобой горжусь.

Я уткнулась лицом ему в грудь, позволив пролиться ещё нескольким слезам — слезам, которые теперь жгли, словно кислота.

Когда он вышел из комнаты, оставленная им тишина стала удушающей. Чувство вины клубилось внутри меня, словно густой едкий дым.

Что я натворила?

Что теперь будет с Франческо?

Время тянулось мучительно медленно, словно сам воздух превратился в холодную патоку. Огонь тихо потрескивал в очаге, но даже его тепло не могло прогнать холод, пробравшийся до самых костей.

А затем — шаги.

Вошёл Франческо. Папа втащил его в комнату, словно животное, ведущееся на убой. Его глаза сразу нашли мои — широко распахнутые, блестящие, ищущие. Он смотрел на меня не с гневом, а с разбитым сердцем.

И надеждой.

— Ты ему рассказала? — спросил он хрупким, отчаянным голосом. — Рассказала своему папе, что я хочу на тебе жениться?

Лицо папы превратилось в нечто чудовищное.

— Ты смеешь заявлять права на мою дочь, — выплюнул он, — после того как обесчестил её? Ты всего лишь грязная крыса!

Франческо рухнул на колени, слёзы потекли по его перепачканным землёй щекам.

— Нет, синьор! Всё было не так! Это… это было по обоюдному согласию! Мы любим друг друга, пожалуйста!

Но папа уже ничего не хотел слышать.

С рёвом он схватил Франческо за ворот и втащил его в комнату, с грохотом захлопнув за ними дверь.

— Ты прикоснулся к моей дочери, — обвинил он, и его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ты думаешь, что можешь осквернить то, что принадлежит мне?