Я поспешила вперёд, жестом приглашая его следовать за мной. Быстрым движением схватила дневник с диванчика и отошла в сторону, освобождая место.

Незнакомец опустил Бальтазара с удивительной осторожностью, словно укладывал ребёнка в колыбель. В том, как бережно он с ним обращался, было что-то почти благоговейное.

Бальтазар застонал, его лицо было бледным и блестело от пота.

— Лучше принесите таз, — тут же сказал незнакомец. — Когда он очнётся, его будет сильно рвать. У вас есть какие-нибудь настойки или микстуры от гастрита?

— Гастрит? — переспросила я, нахмурив брови.

— Болезнь желудка, — объяснил он, одарив меня добрым и в то же время не терпящим возражений взглядом.

Он присел рядом с Бальтазаром и убрал влажные волосы с его пылающего лба.

— Быстрее, — поторопил он, не сводя глаз с Бальтазара. — Он весь горит.

Бальтазар свернулся, подтянув ноги к животу, и тихо застонал от боли.

Я резко развернулась и поспешила из комнаты, сердце бешено колотилось. Через несколько минут я вернулась, сжимая в руках таз и небольшую сумку с лекарствами, — но незнакомец исчез.

Растворился без следа.

Бальтазар изменил положение на диванчике и теперь сидел, сгорбившись и обхватив живот, а его глаза остекленели от боли.

Увидев меня, он нетерпеливо махнул рукой.

— Сюда этот таз. Быстро.

Я бросилась к нему и опустилась на колени как раз вовремя.

Его тело содрогнулось, и в таз хлынул мощный поток рвоты. Вонь была омерзительной — густой, кислой и какой-то неестественной. Я отвернула голову и стиснула зубы, чтобы самой не начать блевать. Из меня совершенно не годилась сиделка, подобные обязанности были выше того, что способен вынести мой желудок.

Мне стоило огромных усилий не вышвырнуть таз в окно и с криками не сбежать из комнаты.

Наконец рвотные позывы прекратились. Бальтазар обессиленно откинулся на подушки, бледный и дрожащий, его покрытая потом кожа была холодной и липкой.

— Воды, — прохрипел он. — И убери от меня эту мерзость.

С отвращением скривившись, он слабо указал на исходящий паром таз.

Дважды повторять мне не пришлось.

Задержав дыхание, я бросилась на кухню, распахнула заднюю дверь и выплеснула содержимое таза на пыльную улицу. От звука мерзкой жижи, шлёпнувшейся о землю, желудок скрутило, но по крайней мере теперь я её не видела.

Когда я вернулась, в руке у меня был стакан воды, по стенкам которого стекали капельки конденсата. Бальтазар взял его и осушил одним жадным глотком. Вернув стакан мне, он наклонился вперёд, упёрся предплечьями в бёдра и низко опустил голову.

— Кто тот мужчина, который принёс тебя сюда? — тихо спросила я, усаживаясь рядом. — И откуда он знает моё имя?

— Его зовут Малик, — пробормотал Бальтазар. — Мой друг.

Он застонал и снова откинулся на диванчик, уронив голову на подушку.

— Боже. Какую же хуйню я сегодня сотворил. Иногда я ненавижу быть тьмой. Мне постоянно приходится убивать, чтобы продолжать существовать. — Его голос стал горьким. — Хотел бы я убивать, когда мне хочется, а не потому, что приходится.

Затем он, крякнув, махнул рукой.

— Принеси мне тряпку. От меня воняет.

Я прикусила язык, прежде чем успела возразить. Ещё один приказ, подумала я. Но подчинилась.

Когда я вернулась, его глаза были закрыты, а лицо по-прежнему покрывал пот. Я опустилась рядом с ним на колени и промокнула лоб, щёки, челюсть и шею, морща нос от резкого запаха, исходившего от его кожи.

— Возможно, ванна тебя успокоит, — пробормотала я.

— Возможно, — невнятно отозвался он. — Но любое действие требует столько сил. Это изматывает — постоянно быть вынужденным убивать.

Я сложила тряпку и отложила в сторону.

— Как это произошло? — спросила я. — Я никогда не видела тебя таким.

Его веки дрогнули и открылись. Он медленно заставил себя сесть, словно каждое движение давалось ему с огромным трудом.

— Мы с Маликом охотились, — сказал он.

Я стиснула челюсти.

Значит, они охотятся вместе.

Я плотно сжала губы, ничего не сказав. Но в голове теснились вопросы: насколько они близки? Как давно это продолжается? И почему именно Малик принёс его домой — так бережно, словно любовник?

— Мы наткнулись на мужчину, покрытого нарывами, — хрипло и тихо произнёс Бальтазар. — Он стонал, корчился от боли. Я умирал от голода… плохо соображал. Думал, что оказываю ему милость — прекращаю его страдания, заставляю умолкнуть эти жалкие стоны… и заодно восстанавливаю собственные силы.

Он провёл рукой по влажным волосам.

— Я ошибся. Когда я поглотил его сущность, то вместе с ней вобрал и его болезнь.

Тихо застонав, он завалился набок и положил голову мне на колени.

Я напряглась от внезапной тяжести, поражённая жаром, исходившим от его тела. И всё же погладила его липкую от пота щёку, убирая с лица влажные пряди волос. От горячей, липкой кожи меня мутило — отчасти от жалости, отчасти от отвращения.

— Откуда ты знаешь этого… Малика? — спросила я, старательно придав голосу непринуждённость.

— Я его вырастил, — пробормотал Бальтазар, не открывая глаз. — Научил всему, что он знает. Он мне как сын.

В животе неприятно скрутило от внезапного холода.

Как сын, и всё же… до сегодняшнего дня я ни разу не слышала его имени.

— Понятно, — тихо ответила я, с трудом выдавив слова сквозь стиснутые зубы. Я не хотела затевать ссору — не сейчас, не когда он был так слаб, — но ревность жгла горло словно кислота.

— А можно, — спросила я, убирая локон с его виска, — убивать просто ради… удовольствия?

— Забавно, что ты об этом спросила, — прошептал Бальтазар. — Мы с Маликом как раз говорили об этом перед тем, как я совершил эту ошибку. Размышляли, можно ли каким-нибудь образом питаться страданиями без последствий.

Он прижался ко мне теснее, и его горячее дыхание коснулось моего бедра. Он глубоко вдохнул, словно черпая силы из моего запаха и самого моего присутствия.

И всё это время его слова впивались в меня, словно крапива.

Они с Маликом разговаривали, смеялись, делились мыслями. Мой возлюбленный и его не-сын. Моя тьма… и его ученик.

Я хотела ему доверять.

Хотела верить, что Малик был всего лишь преданным подчинённым.

Но Бальтазар говорил о нём с гордостью, с какой-то собственнической привязанностью — и это слишком напоминало настоящую нежность. Слишком близкую. Слишком личную.

Я скрыла бурлящие эмоции за безмятежным выражением лица и продолжила перебирать пальцами его волосы. Внешне спокойная. Внутри всё просчитывающая.

Как соперничать с тем, кто знает тьму мужчины лучше, чем ты когда-либо сможешь?

Эта болезненная правда пульсировала под кожей словно яд.

Но я не позволила ей проявиться.

Я сладко улыбнулась, напустив на себя притворное любопытство.

— И что же вы двое обсуждали? Просвети меня.

Бальтазар открыл глаза, и его губы искривились в презрительной усмешке.

— Малик верит, что существует способ подарить нам счастливый конец, — насмешливо произнёс он. — Можешь себе представить? Счастливый конец — для тьмы.

— Нет, — сухо ответила я. — Это нелепо. И зачем он нам вообще нужен? Я жажду ещё больше тьмы, а не света.

Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь настойчивым тиканьем напольных часов в углу — метрономом для тревоги, нараставшей у меня в груди. Я искоса взглянула на него, гадая, не провалился ли он в сон. Но нет. Он не спал.

Он был далеко.

Скакал рядом с Маликом.

Вместе с Маликом.

Его сыном. Его спутником.

Я стиснула кулаки. Мне хотелось ударить его, чтобы вернуть в настоящее, ко мне.

— Расскажи мне подробнее об этом счастливом конце, — попросила я тихим, сдержанным голосом.

Бальтазар резко сел, словно его выдернули из воспоминаний. Его взгляд остановился на мне так, будто он увидел меня впервые.