Поначалу я убеждала себя, что это всего лишь очередная его причуда. Он всегда любил внезапно исчезать и оставлять после себя одни загадки.

Но дни превратились в недели, и с каждым рассветом моё беспокойство становилось всё сильнее. По ночам я смотрела на полную луну, гадая, где он и с кем.

Потребность найти его становилась всё мучительнее… пока не сделалась невыносимой.

В конце концов я не выдержала.

В лихорадочной спешке я собрала небольшую сумку. Перед уходом оставила послание — отчаянный знак, который мог понять только он. Это был стеклянный флакон духов, привезённых из Франции. На его боку я выгравировала:

1411. Франция.

Я взяла кинжал. Прошептала слова ритуала. Тени ответили.

И в следующее мгновение меня уже не было — меня вышвырнуло на мощёные улицы Франции 1411 года.

Одну. Ждущую.

Его.

Ему понадобилось два месяца, чтобы найти меня.

Наша встреча, как всегда, была одновременно радостной и бурной — огонь столкнулся с огнём, любовь переплелась с войной. Но потом, без всякого предупреждения, я снова исчезла.

Так началась наша игра в кошки-мышки, которой предстояло растянуться на годы.

Я стала мастером путешествий во времени, скользя сквозь эпохи словно тень. Я перемещалась с призрачной точностью, оставляя после себя лишь едва заметный след — ровно столько, чтобы он продолжал погоню. Запах. Письмо. Разбитое зеркало с выгравированной датой. Я нигде не задерживалась надолго. И никогда не доставляла ему удовольствия поймать меня слишком легко.

Я жила ради этого азарта, ради погони и ради того, как история превратилась в нашу личную площадку для соблазнения и нарушения всех правил.

Бальтазара это бесконечно забавляло — иногда приводило в ярость, часто ставило в тупик, но он неизменно оставался зависим от этой игры. Каждая наша встреча становилась новым безумием. Всякий раз, когда ему удавалось разгадать оставленный мной след и снова меня найти, казалось, будто мы попадали в новую историю — другие декорации, та же запутанная страсть.

Я заставляла его гадать. Заставляла прилагать усилия.

Так я уравновешивала силы между нами.

Я не забыла, как он прижал меня к кровати той шлюхи, как сжал рукой моё горло, чтобы донести свою мысль.

А это был мой способ донести свою.

И каждый раз, когда мы сталкивались вновь — к чёрту время и пространство, — секс был сокрушительным. Глубоким. Порочным. Пропитывающим саму душу. Наши тела становились одновременно полями сражений и убежищами. В те часы мы делились друг с другом тем, о чём невозможно было говорить вслух. Тайнами. Фантазиями. Шрамами.

Мир исчезал. Мы становились собственной вселенной.

Однажды, в Вене 1730 года, Бальтазар ворвался в гостиную, и его обычно царственное лицо исказила мрачная гримаса.

Я расположилась на роскошном бархатном диване, раскрыв дневник на коленях. Лучи предвечернего солнца лились сквозь высокие эркерные окна, окутывая тёплым золотистым светом моё лицо и изумрудное атласное платье, которое мерцало при каждом едва заметном движении.

Как только дверь с грохотом захлопнулась, я вздрогнула и инстинктивно прижала дневник к груди.

— Отложи эту проклятую книжонку, — прорычал Бальтазар громовым голосом. — Ты вечно что-то строчишь в этой грёбаной штуке.

Не успела я ответить, как он стремительно пересёк комнату с пылающими глазами и вырвал дневник у меня из рук. Одним яростным движением он швырнул его через всю комнату. Страницы затрепетали, словно раненые птицы, прежде чем дневник ударился о стену и рухнул на пол.

Я ошеломлённо приоткрыла рот — но дара речи не лишилась.

Я поднялась, холодная как стекло, неспешно пересекла комнату и подобрала упавшую книгу. Смахнула пыль с обложки и бережно положила дневник на столик рядом с диваном, на котором только что лежала.

— Тяжёлый день, милорд? — спросила я, намеренно пропитав обращение ядом.

Его челюсть напряглась.

— Я говорил тебе никогда меня так не называть.

— Прошу прощения, милорд, — произнесла я, издевательски присев в реверансе.

— Чёрт возьми, Алина. Хватит, блядь, меня провоцировать.

Он рванулся ко мне и схватил за лицо, сильно стиснув пальцы. Под ними вспыхнула боль, но я даже не поморщилась. Моргнув, я встретилась с ним взглядом и невозмутимо произнесла.

— Я больше никогда так не сделаю, мой… — Я выдержала паузу, а затем с лукавой улыбкой поправилась: — Любимый.

Его хватка немного ослабла.

— Так-то лучше.

Он резко притянул меня к себе и впился в мои губы жестоким, карающим поцелуем. Мои юбки собрались вокруг бёдер, когда он задрал их и пробрался пальцами под нижнее бельё, безошибочно находя тот жар, который, как он знал, уже ждал его.

Я ахнула, когда он безжалостно доводил меня до тех пор, пока оргазм не сотряс всё моё тело, оставив меня задыхающейся.

Затем он толкнул меня на колени.

Я подчинилась без колебаний, наслаждаясь тем, как тесно переплелись между нами власть и подчинение. Когда он кончил, его рёв разнёсся по гостиной, словно боевой клич. Он убрал член в штаны и стремительно ушёл, напевая себе под нос тихую бессловесную мелодию, а затем снова исчез.

Он не возвращался несколько дней.

Каждый вечер я сидела в гостиной на полосатом диванчике с искусно вырезанной спинкой, положив дневник на колени. Да пошёл Бальтазар на хуй со своим презрением к моим записям. Я писала, чтобы окончательно не потерять себя в его отсутствие. Он мог возвращаться когда ему вздумается и в каком угодно настроении, но это — принадлежало мне.

Поместье, которое мы занимали в Англии XIX века, было величественным, но словно задыхалось от призраков. Комната была просторной и светлой, и всё же воздух в ней был пропитан отголосками прошлого. Вдоль стен висели выцветшие гобелены с изображениями древней охоты с копьями и гончими. Время приглушило краски, но в этих сценах всё ещё сохранялось какое-то первобытное величие.

Тяжёлая бархатная портьера обрамляла высокое окно, приглушая бледный свет, проникавший сквозь слои кружевных занавесей. В углу стоял массивный письменный стол из красного дерева, а на нём — потускневшая печатная машинка с истёртыми, безмолвными клавишами. Мерное тиканье напольных часов отсчитывало время, словно вечное биение сердца.

Из вестибюля донёсся громкий грохот, заставивший меня вздрогнуть. Я вскочила на ноги и бросилась посмотреть, не вернулся ли Бальтазар. Ох, как же сильно мне хотелось его увидеть.

Незнакомый, но поразительно красивый мужчина нёс Бальтазара на руках, целеустремлённо шагая по коридору. Когда я проскользнула в дверной проём, он поднял голову, и на меня взглянули глаза цвета изумрудов.

— А, вы дома, леди Точино. Куда мне его положить?

Меня поразило, что он знает моё имя, но куда сильнее встревожил вид Бальтазара, безвольно обмякшего в его руках.

— Он мёртв? — спросила я, всплеснув руками у лица, словно испуганными птицами.

— Бальтазар? — переспросил мужчина, вскинув брови. — Нет. Но он серьёзно болен. Убил не того человека. Убил больного и перенял его дурную энергию. Куда мне его положить, мадемуазель? С каждой секундой он становится всё тяжелее.

Когда незнакомец приблизился, я утонула в его зелёных глазах и засмотрелась на точёные черты лица. Сильную линию челюсти покрывала тёмная однодневная щетина, высокие выразительные скулы переходили в широкий лоб, придававший ему вид умного и сильного мужчины. Яркие миндалевидные глаза обрамляли длинные тёмные ресницы, которые при каждом моргании взмахивали словно веер.

Дыхание застряло в груди, а кожу обдало жаром. Никогда прежде моё тело не реагировало на кого-либо настолько сильно, и от этого ощущения кружилась голова.

Незнакомец улыбнулся мне, и в его глазах заиграли озорство и понимание.

— Мадемуазель?

Его взгляд скользнул к Бальтазару, безвольно обмякшему у него на руках.

— О! Конечно, — пробормотала я, выныривая из оцепенения. — Отнесите его в гостиную, пожалуйста.