А самое страшное?

Я его знал.

Не по этим годам.

А ещё раньше.

Воспоминание ускользало, погребённое во тьме, — словно осколки стекла, поблёскивающие под мутной водой, — но оно было там.

Знакомое чувство.

Узнавание.

Ужас.

Он разгуливал со своей идеальной маленькой жизнью — прекрасной женой, ясноглазой крошкой-дочерью, — словно не разрушил мою. Словно не отнял у меня всё.

И я ненавидел его за это.

Ревность свернулась в животе чем-то острым и горьким. Когда-то это была моя жизнь — тепло, любовь, семья. Теперь от неё остались лишь пепел и воспоминания, а он жил как король за стенами, возведёнными из лжи.

Наши ссоры становились всё чаще.

Бесконечные.

Ходящие по кругу.

Ядовитые.

Я хотел свободы.

Он хотел покорности.

Я хотел правды.

Он предлагал цепи, замаскированные под наставничество.

И я начал понимать: Матиас был здесь не для того, чтобы помочь мне.

Он был здесь, чтобы контролировать меня.

И, возможно… так было всегда.

Однажды холодным днём наша ссора наконец достигла точки кипения. Мы стояли под тёмными свесами крыши школы, где шёпот тьмы цеплялся за всё вокруг, словно иней.

— Почему мы должны носить эту маску добродетели, — прорычал я, — когда втайне наслаждаемся тем, кто мы есть? Это всё равно что нянчиться с больной добычей и притворяться теми, кем мы не являемся. Я устал от этого фарса. Я хочу принять свою природу — выпустить её наружу.

Матиас покачал головой, его тон стал резким.

— Мы должны исправить тьму внутри себя. То, что мы с ней родились, ещё не значит, что должны ею стать.

— Это всё равно что заставлять льва есть овощи, — огрызнулся я, сжимая кулаки по бокам. — Это противоречит всему, что у нас в крови.

Он подошёл ближе и похлопал меня по плечу — спокойно, сдержанно, покровительственно.

— Эти чувства — часть процесса исправления. Со временем они исчезнут.

Но я не хотел, чтобы они исчезали.

Я хотел, чтобы они росли.

Чтобы пожрали всё внутри меня, пока не останется ничего, кроме мести. Пока я наконец не смогу уничтожить тех, кто отнял у меня всё, включая его.

Матиас извинился и ушёл, думая, что я остыну. Вместо этого я ворвался в тренировочный зал, схватил меч со стойки и обрушил всю ярость на соломенное чучело. Каждый удар разносился по залу — точный, жестокий.

Затем я услышал шаги.

Я замер, тяжело дыша. Вернул меч в крепление на стене, и сталь тихо запела, когда клинок встал на место. Бесшумно пересёк отполированный пол и выглянул в дверной проём.

Матиас шёл по коридору к главному входу, заботливо обнимая за плечи свою жену Кору. Она прижимала младенца к груди, глядя на мужа с нежностью и обожанием.

— Когда ты вернёшься? — мягко спросила она.

— Как только закончу свои дела, — ответил он, одарив её отрепетированной улыбкой.

— Ты всегда говоришь одно и то же, — надулась Кора, и в её голосе прозвучал шутливый упрёк.

— И я всегда возвращаюсь, разве нет? — произнёс Матиас с тщательно выверенной улыбкой, достал из кармана золотую монету и вложил её Коре в ладонь. — Сходи в город. Купи себе что-нибудь красивое.

Кора отчаянно прижалась к нему, пальцы вцепились в его пальто, а губы жадно искали его губы в последнем долгом поцелуе, больше похожем на мольбу, чем на прощание. Когда она наконец отпустила его, было видно, насколько ей этого не хотелось.

Он развернулся и ушёл, ни разу не оглянувшись, а его фигуру поглотили нависшие тени за высокими воротами поместья.

Кора замешкалась, а затем закрыла за ним массивную дверь с глухим стуком.

Наступившая тишина оглушала.

Она разносилась по мраморным залам, словно проклятие, — каждый уголок этого слишком идеального места был для меня словно пощёчина.

Я сжал кулаки.

Перед глазами всё заволокло красным.

Из горла вырвался крик, прокатившийся по пустым коридорам, словно боевой клич. От приторной нежности их прощания меня выворачивало изнутри, отравленного горем и предательством. Он убил Зару. Смотрел мне прямо в глаза и нагло лгал — а теперь разыгрывал любящего мужа и преданного отца.

Я больше не мог этого выносить.

Пришло время положить всему конец.

Я больше не мог притворяться. Не мог и дальше беспрекословно выполнять его приказы, изображая ученика в его извращённой академии, где он обучал «солдат тьмы», а потом убивал их, если они отказывались соответствовать его идеалам.

Хватит.

Если мир считает меня чудовищем, я покажу ему, как выглядит настоящее чудовище.

Первый акт возмездия начнётся в его святая святых — драгоценном кабинете, бьющемся сердце его лживой империи.

Матиас снова куда-то уехал по одному из своих загадочных дел. Идеально.

Какая теперь разница, если я уничтожу его священные реликвии? Вырезанную вручную мебель, исписанные пометками фолианты и драгоценные записи, в которых он подробно описывал жизни и смерти тех, кого якобы пытался спасти?

Стоило мне принять решение, как внутри что-то пробудилось. Сердце с рёвом ожило, подпитываемое веками погребённой ярости.

Я ворвался в его кабинет, сорвал со стены боевой молот и замахнулся.

БУМ.

Молот врезался в деревянную обшивку, и удар прогремел по школе, словно пушечный выстрел.

Полки треснули.

Дерево раскалывалось и стонало под силой моей ярости.

Книги с грохотом посыпались на пол.

Обломки разлетелись во все стороны, некоторые врезались в витражные окна, и те взорвались каскадом сверкающих осколков, осыпавшихся вниз хрустальными слезами.

Это было только начало.

Я превращу его наследие в груду обломков.

А потом похороню его под ними.

Я запрокинул голову и разразился безумным хохотом, пока комната рушилась вокруг меня. Смех отражался от раскалывающихся стен, словно раскаты грома. Дело всей жизни Матиаса, его драгоценное убежище фальшивого покоя, скоро превратится в пепел у моих ног. Я уничтожал его наследие — полка за полкой, реликвия за реликвией.

Грудь сдавило — не от горя, а от холодной, расчётливой ненависти.

Я думал о своих дочерях — об их милом смехе, их тепле — и о том, как жестоко у них отняли жизни. Думал о Заре, чей последний крик до сих пор звучал в глубинах моего сознания.

За это Матиас заплатит.

Горячие слёзы текли по моему лицу, застилая глаза, пока я стоял посреди разгромленного кабинета. Но я знал правду — ни разрушения, ни огонь, ни боевой молот не вернут мне тех, кого у меня отняли.

И всё же я уничтожу здесь всё.

Тут чья-то рука легла мне на плечо.

Я резко развернулся, готовый нанести удар, — и замер.

Это был Амир.

Его лицо было мрачным, но в глазах я увидел понимание, братскую преданность и его собственную ярость. Мы познакомились, когда я прибыл в Лондон, и за прошедшие годы стали ближе, чем родные братья. Мы оба были рождены из тьмы и согнулись под тяжестью тайн, слишком страшных, чтобы произносить их вслух.

Если бы не он, я, возможно, утонул бы в этой тьме.

Клянусь, я заметил, как уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Что ты делаешь? — спокойно спросил он.

Я крепче сжал рукоять боевого молота и обвёл взглядом разгромленный кабинет.

— Ремонт, — ответил я. — Ненавижу эту комнату.

Он приподнял бровь, но ничего не сказал, и я продолжил:

— Матиас исчез. Его нигде нет. Поэтому теперь школой управляю я. Я уничтожу всё, что о нём напоминает, и начну отсюда. А когда я буду обучать других, речь пойдёт не об отрицании тьмы — я научу их выпускать её наружу.

Мой взгляд переместился на уцелевшие захламлённые полки, прогибавшиеся под тяжестью любимых книг Матиаса. Картины, лежавшие на полу, — яркие, красочные изображения учеников, застывших в мгновениях фальшивого просветления, — вызывали у меня отвращение. Горделивые позы, боевые стойки, глаза, полные надежды.

Когда я начну обучать учеников, никаких картин не будет.

Никакого света.

Только сила.