Только правда.

— Ни один художник не осмелится запечатлеть то, во что мы превратимся, — холодно произнёс я.

— Времени для этого ещё будет достаточно, — ответил Амир тихо и ровно, ничуть не дрогнув. — Но сначала нам нужно поговорить.

Он развернулся и повёл меня вниз по лестнице, а я всё ещё держал в руках боевой молот.

Мы спустились в парадную гостиную, где когда-то подавали чай, вино и прочие утончённые атрибуты дипломатии приезжавшим сановникам.

Когда хозяином здесь стану я, пусть пьют хоть пылающую кровь — мне плевать.

Амир неторопливо подошёл к буфету и вернулся с серебряным графином и двумя золотыми стаканами. Лунный свет лился сквозь витражные окна, разбиваясь на цветные осколки по каменному полу и ложась на нашу кожу, словно боевая раскраска.

Дубовый стол между нами блестел отполированной поверхностью, на которой были вырезаны символы доблести — мечи, щиты и искусно вырезанный в центре каплевидный щит. Всё это олицетворяло отвагу и поколения воинов, когда-то называвших это место своим домом.

От него так и несло праведностью.

Слишком благородно.

Слишком чисто.

Такому не было места в моём мире.

А вот кресла были древними и потрёпанными, их потрескавшиеся спинки словно шептали о тайнах и прошедших веках. Подлокотники отполировались от прикосновений, дерево стало бледным и сухим, словно кость, выбеленная пустыней.

Их можно оставить.

А стол?

Он сгорит.

Амир твёрдой рукой разлил виски и протянул мне один из стаканов.

Мы выпили.

Потом заговорил я.

— Я это сделаю, — сказал я. — Заберу школу себе.

Взгляд Амира остановился на мне, непроницаемый.

— Смелый план, друг мой. Чем я могу помочь?

Я подался вперёд, едва сдерживая огонь, бушевавший в груди.

— Ты станешь моей правой рукой. Моим заместителем. Будешь формировать учеников. Сделаешь из них повелителей тьмы. Хватит этого самоотречения. Хватит стыда. Мы построим нечто настоящее. Ты готов к этому?

Его глаза слегка сузились.

— Для меня было бы честью стоять рядом с тобой, Бальтазар… — Он замолчал, обдумывая слова. — Но, по-моему, ты действуешь безрассудно. На эмоциях. Несёшься вперёд с сердцем, полным мести, и боевым молотом в руке. Возможно, пришло время подумать… об альтернативах.

— Ни за что! — прорычал я, слова кипели во мне. — Я отниму у него всё — школу, наследие. Я заберу его ребёнка и убью. И тогда, только тогда, он поймёт, каково это — потерять всё. Так же, как потерял я.

Голос Амира стал тише, почти спокойным — но острым, словно клинок.

— Ты годами повторяешь одно и то же: как Матиас разрушил твою жизнь, как отнял у тебя детей. А теперь разносишь его школу по кускам, словно безумец, размахивающий молотом посреди грозы.

Он откинулся на спинку кресла, так и не притронувшись к виски в руке.

— Возможно, — произнёс он, — ты проявил бы к нему больше милосердия, если бы просто сжёг всё дотла.

— Мне нужна эта школа, — огрызнулся я. — Я заберу её. И стану лучше него. Сильнее. Я сделаю это место своим.

Амир глубоко вдохнул.

— Подумай, друг мой. Если мы сожжём школу дотла, всё, что построил Матиас, — вся его философия, учения, наследие — исчезнет в дыму. Не останется ничего.

— Нет, — прорычал я, оскалившись. — Это слишком просто. Слишком милосердно.

Я подался вперёд, чувствуя, как в моём взгляде сгущается что-то порочное.

— Я хочу развратить его учеников — их разум, души и цели. Хочу превратить их в оружие тьмы, заставить служить тому самому злу, которое Матиас пытался из них вычистить. Пусть они станут той гнилью, которую он стремился вырезать. Пусть несут её в себе. Пусть он смотрит, как она разрастается.

Амир покачал головой.

— Упрямый дурак. Значит, ты уже всё решил.

Он сделал ещё один долгий глоток виски, наблюдая за мной поверх края стакана.

Я повторил за ним, позволяя жгучей жидкости скользнуть по горлу, словно пламя, облизывающее края моей решимости. Я постукивал пальцами по подлокотнику кресла — ровный ритм окончательно принятого решения.

— Для начала, — сказал я, — нужно устранить Кору.

Амир приподнял бровь.

— Жену Матиаса?

— Она попытается меня остановить. Вмешается. Значит, её нужно убрать.

Губы Амира растянулись в ухмылке.

— И как ты собираешься это сделать? Чем я могу… помочь?

Я резко рассёк ладонью воздух, обрубая эту мысль. Ветер неестественно завихрился, пронёсшись по комнате, словно призрак.

— Предоставь это мне, — сказал я, и мои губы растянулись в опасной улыбке. — Ты занимайся своей частью. Я разберусь с Корой. И с ребёнком.

Тихий вздох.

Я замер.

Затем послышались торопливые шаги, быстро удаляющиеся по коридору.

Я мгновенно вскочил с кресла.

— Ты это слышал?

Амир не шелохнулся. Лишь отпил виски, как всегда невозмутимый.

— Похоже, кто-то подслушивал.

— Кора здесь? — спросил я, всматриваясь в дверной проём. — Я думал, она ушла по делам.

— Она вернулась совсем недавно, — ровно ответил Амир, и в его глазах блеснуло что-то непонятное. — Тебе стоит нанести удар сейчас, пока преимущество ещё на твоей стороне.

Затем он провёл одним пальцем по поверхности стола, лениво очерчивая невидимую линию среди вырезанных в дереве символов доблести.

На его губах появилась загадочная улыбка.

Я прищурился.

Что он задумал?

Почему улыбается так спокойно?

Почему у меня возникло ощущение, будто теперь уже не я дёргаю за ниточки?

Пронзительный вопль разорвал мои мысли.

Ярость мгновенно схлынула, уступив место острой, заставившей меня забыть о дыхании необходимости действовать.

Кора всё слышала.

Я взлетел по лестнице, ведомый инстинктом, яростью и охотничьим азартом.

Кора.

От неё исходила невинность — слишком светлая, слишком чистая. Её фарфоровая кожа почти светилась в лунном свете. Дикие волнистые волосы рассыпались по спине, обрамляя лицо, которого словно никогда не касалась жестокость. Но сильнее всего меня поразили её глаза — пронзительные, кристально-голубые. Они были не просто красивыми.

Они видели.

Видели меня.

И что-то внутри меня жаждало это уничтожить.

Стереть с лица земли.

Её чистота висела в воздухе, словно проклятие, — неестественная, сводящая с ума. Я жаждал разрушить её, осквернить всё нежное, что в ней было, и обнажить тьму, скрывавшуюся за безупречным фасадом. Это желание пульсировало во мне — дикое, звериное, заглушающее последние крупицы разума.

Я достиг верхней площадки и стремительно направился к спальне, тяжело ступая сапогами по полу.

Она стояла посреди комнаты. Ребёнок надрывался от плача, пока Кора бережно укладывала его в плетёную корзину.

А в руке Коры был кинжал.

Кинжал ребёнка.

На его рукояти были выгравированы письмена Старого Мира — знаки, которые не смог бы расшифровать никто за пределами древних кругов тьмы. Я зарычал, увидев, как она надевает на шею ребёнка ожерелье с рубином и лунным камнем.

Ожерелье Зары.

Эта священная, хрупкая вещь — последняя реликвия, оставшаяся от моей возлюбленной, — никогда не должна была принадлежать ей. И всё же, помоги мне боги, с этим ожерельем на крошечной ключице ребёнок выглядел по-ангельски.

Гнев. Сожаление. Боль. Всё нахлынуло на меня одновременно.

Из моей груди вырвался первобытный рёв, прокатившийся по комнате, словно гром, и наполненный всей силой моей тьмы. Содрогнулись сами стены. Я знал, что Кора это почувствовала, — она застыла, глаза широко распахнулись, дыхание перехватило.

А затем она метнулась, словно молния.

Дрожащими руками Кора полоснула младенца по ладони. Выступила кровь, а она зашептала запретный стих твёрдым, решительным голосом.

— Нет! — проревел я, бросаясь вперёд.

Но было слишком поздно.

Ослепительно-белая волна энергии разошлась во все стороны. Ребёнок исчез, ожерелье сверкнуло в последний раз, прежде чем свет поглотил её целиком.