Я обернулся, слишком пьяный, чтобы отреагировать быстро, перед глазами всё расплывалось.

И она была там.

Зара.

Она вышла из теней, словно обретший плоть шёпот. Бледная. Неподвижная. Неподвластная времени.

Горло сжалось. Я не мог заставить себя посмотреть ей прямо в лицо. Сердце бешено колотилось, затылок покрылся холодным потом.

Галлюцинация.

Призрак.

Боги, пусть она окажется настоящей.

— Бальтазар… любимый, — произнесла она, и её голос был настолько знакомым, что выпотрошил меня изнутри. — Ты выглядишь несчастным.

— Так и есть, — выдавил я, едва сумев произнести эти слова. Я потянулся к наполовину пустому графину с бурбоном, стоявшему на ореховом шкафу, и сделал долгий обжигающий глоток. — Моя жизнь пуста. Пустошь. Бездна.

Я пошатнулся, едва удерживаясь на ногах, и выбросил руку в сторону, опираясь о стену.

— Послушай меня, — пробормотал я и горько рассмеялся сквозь подступившие к горлу слёзы. — Я разговариваю с призраком. С призраком! Ха! Каким же глупцом я стал.

Из уголка моего рта потекла слюна. Я вытер её рукой, всё перед глазами плыло.

И всё же… она оставалась.

Зара стояла в бледном свете свечей — не мерцание, не призрачный шёпот, а настолько настоящая, что могла преследовать меня наяву.

— Ты скучаешь по тому, что у нас было, — тихо произнесла она, и её голос коснулся израненных краёв моей души. — Я тоже. Я знаю, что ты думаешь о детях.

Я взмахнул руками, словно пытался вызвать из воздуха прошлое.

— Их волосы… словно золотые нити в солнечном свете, — прошептал я. — Их улыбки. Их смех. Как они бежали ко мне, когда я возвращался из набега, — с распростёртыми объятиями, сияющими лицами, словно я был для них целым миром.

Мои губы тронула глупая, сломленная улыбка.

— И всё же ты ни разу не вернулся туда, — произнесла она, и её голос был словно ласка на моём пылающем лбу.

— Верно. — Голос застрял в горле, прозвучав едва слышно. Я покачивался на месте, утратив всякую опору, а разум тонул в воспоминаниях и алкоголе. — Но, может быть… может быть, я ещё могу. Может быть, если вернусь достаточно далеко в прошлое, то смогу всё остановить. Спасти их. Вернуть всё, что у меня отняли.

Я повернулся к ней, отчаянно желая поверить в собственную ложь.

Но слова умерли у меня в горле.

На её лице застыло нежное, скорбное выражение. Она протянула руку и коснулась моей спины — легко, с любовью, как делала когда-то. Нежность в её глазах была невыносимой.

— Если бы всё было так просто, любимый, — прошептала она.

А затем — словно дыхание, исчезающее со стекла, — её не стало.

Ни звука. Ни вспышки. Она просто исчезла.

Из моей груди вырвался нечеловеческий вопль. Бутылка выпала из руки и разбилась об пол, осколки стекла поймали тусклый свет, а бурбон кровавым пятном растёкся по дорогому ковру подо мной.

Я рухнул на колени.

— Зара! О, Зара…

Мой голос сорвался, я закрыл лицо руками и зарыдал — тяжёлыми, разрывающими душу рыданиями, которые эхом разносились по пустым залам дома словно погребальный звон. Боль душила меня. Бесконечная.

Я плакал, пока не провалился в бездну черноты.

Когда я очнулся, мир был безмолвен — наступил ведьмин час¹⁰. То хрупкое мгновение, когда тьма затаила дыхание, а свет ещё не набрался смелости вернуться.

Луна висела высоко в небе, бросая в окно бледный свет, словно неусыпное око.

Она не просто светила. Она звала меня.

Я поднялся, всё тело болело и затекло. Голова раскалывалась, горло пересохло словно было набито пеплом, конечности отяжелели от горя и выпивки. Шатаясь, я вышел в ночную тишину, где под моими босыми ногами от росы дрожала трава.

Здесь для меня больше ничего не осталось. Ничего.

Если я жаждал искупления — если хотел вернуть хотя бы частицу того, что потерял, — мне нужно было начать всё сначала. Вернуться в прошлое. Вернуть свою жизнь и вновь сделать её такой же славной, какой она была когда-то.

Я проделывал это уже бесчисленное количество раз, но ощущение по-прежнему выбивало меня из колеи. Сначала на краю зрения появлялось мерцание, едва заметное и нереальное, словно рябь, пробегающая по неподвижной воде. Затем очертания моего тела начинали расплываться. Свет вокруг меня преломлялся. Кисти, руки, грудь — всё исчезало, превращаясь во что-то, что уже нельзя было назвать ни воздухом, ни воспоминанием.

Даже сквозь пьяный туман я чувствовал прикосновение ветра к коже и холод земли под ногами. Но меня уже не было там целиком. Я превратился в призрака, окутанного мерцающим светом.

Воздух затрещал.

А затем я исчез.

Время распалось вокруг меня и вновь встало на место.

Я с плеском рухнул в грязную лужу, лицом прямо в смердящую землю моего бывшего поселения викингов.

Господи, — подумал я, кашляя и выплёвывая изо рта песок и грязь.

Резкая вонь потрохов, гнили и животных испражнений ударила в нос мгновенно. Должно быть, кто-то выбросил отходы из окна наверху. Я с трудом поднялся на ноги. Моё дорогое шерстяное пальто было измазано нечистотами. С отвращением я сорвал его с себя и отшвырнул прочь. Волосы спутались и отсырели от грязи. Сапоги были покрыты чем-то, происхождение чего мне совершенно не хотелось выяснять.

И всё же⁠—

Сердце бешено колотилось от чувства, почти похожего на восторг.

Я устремил взгляд к горизонту. Вот оно — море. То самое море. Ветер нёс запах соли, дыма и пепла. Над головой раскинулось ослепительно-синее небо — бескрайнее и до боли знакомое. Запах дров и рыбы, лязг кузнечных молотов, смех и собачий лай — всё это пронзало сердце, словно ожившее воспоминание.

Я стоял на краю места, которым когда-то правил и которое любил.

По округе были разбросаны деревянные хижины — одни с просевшими соломенными крышами, другие с укреплёнными ставнями и железными гвоздями. Из дымоходов вился дым. Под телегами сновали куры. Жизнь продолжалась.

Я двигался по деревне словно тень, прячась за хижинами и стенами. От меня всё ещё несло нечистотами, и в таком виде показываться людям было нельзя.

Возле одного из домов в аккуратном дворе на верёвке колыхалось чистое бельё. Я украл штаны и простую льняную тунику и натянул их на себя так быстро, как только мог. Испорченную одежду я выбросил прямо на улицу, словно это был сам мой позор.

А затем я пошёл.

В своё прошлое.

Туда, что когда-то называл домом.

Утро раскинуло золотые объятия над фьордом, разливая по воде свет словно жидкий огонь. Даже в таком потрёпанном состоянии я не мог не почувствовать, как в груди шевельнулась искра надежды. Ошибиться было невозможно. Даже спустя столько веков это место оставалось знакомым.

Солёный ветер нёс запах водорослей и дыма из очагов. Над головой кричали чайки, их пронзительные крики разрезали тишину. Солнце мерцало на гребнях волн, рассыпая по заливу мимолётные бриллианты. Повсюду вокруг бурлила жизнь.

Люди двигались с той дерзкой, размеренной уверенностью, которая была свойственна только викингам: вытаскивали сети, торговали товарами, ковали клинки в открытых кузницах. Между домами носились дети, визжа от смеха и поднимая босыми ногами клубы пыли. Воздух гудел от тепла и кипящей вокруг работы.

Это был дом.

Я не просто жил здесь — здесь я процветал. Здесь я правил и любил.

Волна эмоций обрушилась на меня, и воспоминания прорвались сквозь броню, которую я годами возводил вокруг себя. Я вспомнил вкус мёда на языке. Тепло постели, которую делил с любимой женщиной. Звон смеха у огня.

А потом — я увидел её.

Зару.

Она шла через деревенскую площадь с той же грацией, какой я её помнил, длинные волосы танцевали на ветру, во взгляде застыла спокойная решимость. Время не тронуло её — не так, как оно истерзало меня. Она была именно такой, какой осталась в моей памяти. Прекрасной. Живой.

Я хотел броситься к ней, позвать, заключить в объятия — но тело не подчинилось. Ноги не двигались. Я застыл, словно земля под моими ступнями превратилась в железо.