Длинный дом стоял крепкий и прочный, его деревянные балки потемнели от долгих лет под солнцем и дымом. Я построил его собственными руками, и он всё ещё оставался таким же надёжным и крепким. Из дымохода лениво вился дым. Под навесом аккуратными рядами лежали дрова. На склоне паслись козы, их тихое блеяние звучало до боли знакомо.

Я представил их внутри — другую версию себя, того, кто не потерпел поражение, не уничтожил всё. Зару. Детей. Смех у очага. Покой, царивший в доме.

Я опустился на гладкий камень у края тропы, закрыл лицо руками и заплакал.

А затем тот день — день, когда всё изменилось, — нахлынул на меня с беспощадной ясностью.

Запах горящей соломы. Крики. Мои руки, обнимающие безжизненные тела. Моих детей. Их кровь. Море огня, пожиравшее всё, что я построил.

И Зара…

Я винил её.

Чувство вины терзало меня словно дикий зверь. Как я вообще мог её обвинить? Как мог не понять, что сам всё разрушил?

Волны мягко плескались о берег неподалёку, ветер доносил тихое блеяние коз. Когда-то эту мелодию повседневности — музыку обычной жизни — я воспринимал как должное. Я вспомнил, как босиком гонялся за детьми по полям, как мы доили коз, пачкая руки и смеясь.

Теперь… тишина.

Теперь лишь призраки того, что когда-то было.

И вдруг — прикосновение.

Лёгкое. Знакомое.

Я открыл глаза.

Рядом со мной стояла Зара.

Не та Зара из плоти и крови. Не та женщина, чей смех доносился из длинного дома за моей спиной. А моя Зара. Призрак, которого я уже видел. Только на этот раз она казалась более осязаемой и сияющей, словно само солнце увенчало её нимбом.

Она улыбнулась, и словно разошлись тучи.

Она меня видела.

И наконец я мог по-настоящему видеть её.

— Я знаю, что ты скучаешь по ним, — тихо произнесла она, и её голос был словно ветер в сосновых ветвях.

Несколько мгновений я не мог говорить. Горе душило меня. Когда мне наконец удалось обрести голос, он сорвался.

— Я всё испортил. Оттолкнул тебя, когда должен был прижать ещё крепче. Я видел лишь то, чего боялся, и не замечал того, что у меня было. Одно мгновение. Один вдох. И всё исчезло.

Зара кивнула, и в её глазах была та тихая сила, которой я всегда восхищался.

— Всё хорошо, — произнесла она просто, но мягко. — Все мы совершаем ошибки. Но помни: на самом деле ты никогда не одинок.

По моему лицу текли слёзы.

— Для меня всегда была только ты, — прошептал я срывающимся голосом. — Всегда. Тьма с тьмой. Нам было суждено гореть единым пламенем.

Зара протянула руку и провела пальцами по моей щеке, стирая большим пальцем слезу. Её прикосновение было невероятно нежным — невероятно настоящим.

— И мы до сих пор такие, — произнесла она, и в её голосе причудливо сплелись пепел и солнечный свет. — Даже в пустоте. Даже во тьме.

Затем выражение её лица стало жёстким.

— Тебе не следовало гоняться за Алиной, — упрекнула она. — Мы всё делали правильно, Бальтазар. У нашей жестокости была цель. Мы держали её под контролем. Она была оправданна. Мы следовали правилам. А ты — ты побежал за ней. После всех твоих разглагольствований о том, что именно Матиас, её отец, убил наших детей, — как ты вообще мог влюбиться в его дочь?

По позвоночнику пробежал ледяной озноб. Её слова словно цепями обвились вокруг моего сердца. Руки задрожали, и я не осмелился потянуться к ней, потому что знал: стоит мне попытаться, и пальцы пройдут сквозь неё.

К горлу подступил ком.

— Я скучаю по тебе, — прошептал я. — По твоей мудрости. Твоей любви. По всему, что было в тебе. Но ты призрак…

— Я так же реальна, как и ты, — твёрдо произнесла она. — Я всего в нескольких шагах от тебя.

Её взгляд пронзил меня, не дрогнув ни на мгновение. Воздух между нами словно наэлектризовался, как за секунду до удара молнии.

А затем прозвучали её слова — тихие, настойчивые, окончательные.

— Бальтазар, любимый… мы можем всё вернуть. Нашу семью. Наших девочек. Но только если ты заберёшь клинки у Алины. Разве ты этого не хочешь? Разве не хочешь, чтобы мы снова были вместе?

Её голос надломился от мольбы, но в глазах пылала куда более яростная решимость — отчаяние, голод.

— Да, — прошептал я с болью. — Больше всего на свете. Я хочу вернуть их. Хочу вернуть нас.

Она один раз кивнула.

— Тогда слушай меня. Отправляйся в 1990 год. В колледж МакМонт. Там ты найдёшь клинки… и найдёшь Алину. Сосредоточься, Бальтазар. Больше никакой выпивки. Добудь клинки. Верни наших дочерей домой.

Я попытался сопротивляться — отстраниться. Разум всё ещё был затуманен выпивкой и горем. Но её слова пронзали меня словно клинки истины.

— Ты призрак, Зара, — произнёс я, скорее пытаясь убедить самого себя. — Ты ненастоящая. Как я могу во всё это поверить? Что, если это очередная ложь? Очередная погоня, которая приведёт в никуда?

Глаза Зары сузились. В их глубине вспыхнул огонь.

— Я устала от того, что ты мне не веришь, — прошипела она. — Твои дочери стыдились бы тебя. И я… я разочарована в тебе, Бальтазар.

Её голос дрогнул — не только от ярости, но и от любви, которая всё ещё цеплялась за руины того, чем мы когда-то были.

И это выпотрошило меня изнутри.

Моё сердце замерло, когда она отвернулась. Её силуэт один раз замерцал, а затем исчез, оставив после себя лишь пронизывающий холод и тишину, от которой стыла кровь в жилах. Леденящее ощущение поползло вниз по позвоночнику словно поцелуй смерти. Я не знал, что пугало меня сильнее — то, что она исчезла… или то, что могла вернуться.

Я не двигался. Не мог.

С самого утра и до заката я оставался на том же камне, безмолвным стражем жизни, которую потерял. Я наблюдал за ним — другим Бальтазаром, — как он играет с моими детьми, обнимает мою жену и живёт моей счастливой жизнью. Зара возилась руками в земле, ухаживая за садом, её смех звучал словно музыка. Дети с радостным визгом носились вокруг неё.

А когда другой я танцевал с Фрейей, Ревной, Мейей, Тове и Астрид, я поднимал руки и кружился в скорбном танце, вальсируя с призраками, которых видел только я. Я представлял, что их смех предназначался мне. Корчил смешные рожицы, шептал истории о далёких землях, пытаясь украсть хотя бы крошечный осколок того, что когда-то принадлежало мне.

Но это была пытка. И ей не было конца.

Что ещё оставалось мне здесь? Остаться и позволить воспоминаниям выпотрошить меня или броситься в неизвестность, в 1990 год, где, по словам Зары, меня всё ещё ждала судьба?

Ответ прошептал холодный ветер. Если я останусь, раны станут лишь глубже. Но если ринусь вперёд — если найду Алину, если завладею клинками, — возможно, наконец смогу заново перекроить руины собственной жизни.

В ту ночь снег падал словно пепел — мягко, беззвучно. Длинный дом укрыло одеялом безмолвия. Внутри моя семья прижималась друг к другу в тепле и безопасности.

Но снаружи… я стоял один.

Передо мной простирался фьорд, его замёрзшая гладь мерцала под растущей луной словно серебряное зеркало моей боли. Я поднял взгляд к звёздам, грудь сдавило от тоски. Воспоминания вернулись — беспощадные.

День, когда всё сгорело.

День, когда у меня отняли детей.

День, когда тепло Зары навсегда ускользнуло из моих рук.

Их лица мелькали в памяти, очертания постепенно расплывались, растворяясь в дыму. Их смех — мелодия, когда-то наполнявшая наш длинный дом, — теперь был лишь слабым эхом на ветру. А её объятия… я больше не мог их почувствовать, мог лишь изнывать от желания ощутить снова.

Я знал⁠—

Завтра я уйду.

Но сегодня оплачу их в последний раз.

И всё же ноги отказывались двигаться. Я так и стоял, словно изваяние скорби, под неусыпным оком луны.

Я думал обо всём, что могло бы быть.

Обо всём, что должно было быть.

Если бы только я был сильнее. Мудрее. Быстрее.

И тут—

Странный звук. Где-то вдали. Приглушённый. Движение в снегу.