Мы поглощали души, пока не насытились и голод наконец не стих. Я помог Заре забраться на моего коня, и она прижалась к моей спине, пока мы ехали через спящую деревню. Копыта глухо стучали по земле под усеянным звёздами небом. Меня охватило редкое чувство покоя — неожиданное, но приятное.

Несмотря на то что прежде я противился её желанию пойти со мной, теперь был благодарен за эту ночь, за нашу близость, за связь, вновь скреплённую кровью. Зара была для меня всем — родственной душой, женой, матерью моих детей. Нас связывало нечто более тёмное, чем любовь, нечто более древнее, чем сама судьба. Иногда эта тьма обращалась внутрь, и тогда мы обрушивали её друг на друга в дикой, исступлённой страсти. Но один вопрос преследовал нас всегда: кто мы такие? Зачем мы существуем?

Мы не были людьми.

Это я знал наверняка.

Когда вдали показался наш длинный дом, ледяной ужас хлынул по венам.

А затем Зара закричала.

Из разбитых окон валил густой дым. Пламя лизало стены, словно змеиные языки, пожирая построенный нами дом — комнату за комнатой, каждую священную для нас часть. Запах горящего дерева ударил в лицо, словно кулак.

Я пришпорил коня, сердце колотилось, а крик ярости застрял в горле.

Добравшись до двора, мы спрыгнули с седла.

Хокон лежал, раскинувшись на траве, со стрелой, глубоко вошедшей в грудь. Его безжизненные глаза смотрели в небо — широко распахнутые, немигающие, словно он увидел приближающуюся смерть и молча её принял.

Из горящих развалин выбегали налётчики из враждебного клана — знакомые лица, мужчины, с которыми когда-то я сражался бок о бок, а позже — друг против друга. В руках они тащили наши припасы, еду, всё, чем мы жили.

Я не думал. Просто двинулся.

Выдернул кинжал из-за пояса и вонзил его в грудь ближайшему мужчине, прежде чем тот успел среагировать. Он судорожно вдохнул, захлебнулся кровью и рухнул.

Зара издала дикий боевой клич и всадила клинок в другого, её глаза пылали.

И тут сквозь отсветы огня скользнула тень.

Из дверного проёма нашего охваченного пламенем дома вышла высокая фигура.

Хроносбейн.

Его ухмылка была словно высечена изо льда и жестокости. А на руках он держал одну из моих дочерей.

Мёртвую.

Он шагнул вперёд, дым клубился за его спиной, словно плащ, и бросил Тове к моим ногам, будто она ничего не значила.

У меня перехватило дыхание.

Мир остановился.

И всё внутри меня взорвалось пеплом и яростью.

Охваченный ужасом, я рухнул на колени. Руки дрожали, когда я прижал безжизненное тело дочери к груди. Из горла вырвался гортанный звук — сырой, первобытный. Горячие слёзы текли по лицу, смешиваясь с копотью и потом, пока ярость, густая и расплавленная, не хлынула по венам, заставляя меня гореть изнутри.

— Моя Тове… — прошептал я в её волосы, чувствуя, как быстро уходит оставшееся тепло. Я осторожно положил её позади себя, подальше от взгляда чудовища, закрывая от его жестоких глаз. Дрожащими пальцами опустил ей веки. — Пусть Фольквангр примет тебя в свои объятия.

Затем я поднялся, и внутри меня бушевала буря.

Я повернулся к нему — к самопровозглашённому Охотнику за временем, к убийце, стоявшему среди руин моей жизни.

— Я слышал истории о тебе, — прорычал я. — О твоих деяниях — жестоких, мерзких, порочных. Ты носишь их, словно доспехи. Убиваешь невинных, как паразитов, будто какая-то извращённая сила шепчет тебе на ухо о смерти. Я видел, как ты рубишь солдат, словно они муравьи под твоим сапогом.

Хроносбейн презрительно усмехнулся.

— А я наблюдал за тобой, Бальтазар. За тобой и твоей драгоценной женой — чудовищами в человеческой шкуре. Вы пожираете души невинных, чтобы продлить свои порочные жизни.

Его губы растянулись, обнажая острые, словно кинжалы, зубы, блеснувшие в свете огня.

— Мы — ваша расплата. Мы — Охотники за временем. А ваши дети? Они — Связанные временем. Значит, они наша добыча.

Он поднял над головой сверкающий клинок, готовясь нанести удар.

Но я оказался быстрее.

С рёвом я вонзил кинжал ему в живот по самую рукоять и резко провернул.

Он судорожно втянул воздух, рот распахнулся от потрясения. Из губ хлынула кровь, внутренности полезли наружу из рваной раны. Он рухнул на колени, широко распахнув глаза от неверия, а из его руки выскользнули четыре ожерелья моих дочерей и с глухим звоном упали на землю, словно погребальный колокол.

— Нет! — выдохнул я и бросился вперёд, собирая ожерелья в ладони.

Я развернулся и ринулся в охваченные огнём развалины, прижимая их к груди, словно молитву — словно обещание, которое всё ещё надеялся исполнить.

Внутри дым забивал лёгкие и резал глаза. Я спотыкался о рухнувшие балки и тлеющие останки нашего дома — нашей жизни. Пламя лизало стены. Пепел кружил в разрушенном помещении, словно снег.

И тогда я увидел их.

В дальнем углу, прижавшись друг к другу так, будто они просто уснули, лежали обугленные тела трёх моих дочерей.

— Мои дети! — закричал я, и этот страшный звук вырвался из самой глубины моей души. — Нет! Нет… пожалуйста!

Я рухнул на колени. Жар обжигал кожу, пока я склонился перед ними. Дрожащими руками я подобрал каждой ожерелье, которое принадлежало именно ей.

— Это Тове, — прошептал я. — Я верну его ей, когда снова окажусь рядом. Это Ревны… Астрид… Меи…

Я бережно положил ожерелья на их почерневшие груди, а мои губы дрожали, шепча молитвы Фольквангру³: пусть богиня примет вас, пусть убаюкает вас в покое. Затем дрожащими большими пальцами я закрыл им глаза.

После этого я резко вскочил на ноги, лёгкие горели от дыма и боли.

— Фрейя! — заревел я. — Где ты? Папа здесь! Можешь выходить — папа здесь, чтобы тебя защитить!

Слёзы текли по моему лицу, застилая глаза, пока я обыскивал тени, отбрасывая ногами обломки и снова и снова выкрикивая её имя.

Но её нигде не было.

Во имя могучего грома молота Тора… ей было всего три года. Такая маленькая. Такая невинная. Где она могла быть?

Позади меня Зара, пошатываясь, вошла через дверной проём. Её лицо было перепачкано копотью и залито слезами. Её взгляд метнулся к разрушенному дому, к телам.

— Где Фрейя? — закричал я сорванным голосом. Я обвиняюще ткнул в неё пальцем. — Это твоя вина! Ты никогда не слушаешь! Тебе нужно было остаться дома!

Она застыла.

Её тело задрожало, ладони поднялись к губам, но ни звука не последовало — лишь судорожное дыхание и ужас в глазах.

Затем руки опустились.

И на её лице появилось нечто более тёмное.

— Как ты можешь так говорить, Бальтазар? — Голос Зары сорвался, дрожа под тяжестью горя. — Как ты можешь винить меня, когда я умоляла тебя уехать со мной? Найти ответы, узнать, кто мы такие? Но ты… чёртов упрямец… отказался меня слушать!

Слова хлынули из неё, словно буря.

— И теперь… теперь ты обвиняешь меня в том, что мои дети мертвы? — Её голос дрожал. — Я люблю тебя. Боги, как же я тебя люблю. Я хотела всего одну ночь. Одну последнюю ночь с тобой. Хотела убедить тебя остаться с нами. И за это, за это мои малыши мертвы. А ты стоишь здесь и обвиняешь меня так, будто это я сама поднесла огонь.

Слёзы лились по её щекам, а рыдания разносились под звёздным небом.

И вдруг между всхлипами она выдохнула:

— Мы должны найти Фрейю. Она может быть ещё жива!

Я смотрел на неё, стиснув челюсти, и мой голос был холоден, словно камень.

— Я буду её искать. А ты похорони остальных. Наши дети были бы живы, если бы ты осталась дома.

Зара дёрнулась, будто я её ударил.

— Я ушла, потому что люблю тебя! Потому что мне нужно было увидеть тебя. Потому что мы не знаем, кто мы такие, и не можем дальше жить в этой лжи!

Я сорвался.

— Мы чудовища, Зара! — заревел я, и ярость, кипевшая в груди, вырвалась наружу. — Мы всё это время притворялись цивилизованными, притворялись людьми. Но в самой своей сути? Мы отвратительны.

Её лицо исказилось от боли.