- Она не могла попросить после приговора.

- Могла на суде. Могла из тюрьмы. Не попросила.

- И вы решили, что охраняете её тайну.

- Да.

- Так же, как не рассказали о режущих головках.

Попала точно. Возражать было нечем.

- Сколько дверей вы не открыли вовремя, Фаддей?

- Достаточно, чтобы больше не путать запертую дверь с заботой.

Я протянул ключ. Она не сразу взяла его. Потом сжала пальцами правой руки, проверила вес и форму бородки.

- Корнев должен узнать.

- Уже знает, что у меня может быть доступ. Не знает, где сейф.

- Тогда перестанем испытывать его слух.

Она выключила станок. Мы позвали следователя.

Корнев выслушал меня, не перебивая. Это оказалось хуже любого окрика. Потом потребовал повторить каждую фразу для протокола.

- Вы скрыли возможное хранилище доказательств, - сказал он.

- Я скрывал чужую тайну.

- Разница определяется содержимым.

- Тогда определим.

- Ключ госпоже Ратниковой вы передали почему?

Я посмотрел на Таисию.

- Потому что выбор должен делать тот, чья дверь.

Корнев сухо велел понятым подойти ближе.

Сейф находился не в стене и не под половицей. Эвлалия встраивала тайники туда, куда человек ленится смотреть. В основании тяжёлого токарного станка был чугунный короб противовеса. Большинство мастеров посчитали бы его сплошным. Я постучал по боковой стенке и услышал глухой ответ полости.

Таисия нашла замочную щель под слоем засохшей смазки. Демьян освободил её от браслета, но остался в шаге. Она вставила ключ. Правая кисть не могла дать нужное усилие, и я уже хотел предложить помощь. Таисия молча взяла короткую трубку, надела на головку ключа и получила рычаг.

Эвлалия поступила бы так же.

Только прежняя Эвлалия обязательно сделала бы вид, что рука не болит.

Замок щёлкнул. Из основания выдвинулся узкий стальной ящик.

Внутри не было цилиндра.

Лежали расписки по долгам, несколько незаполненных бланков, фотография молодой Эвлалии возле первой витрины и пачка ремонтных квитанций. Корнев не позволил нам разбирать их без нумерации. Чиновник записывал каждый лист, понятые расписывались на обороте копии.

Я узнавал заказы. Музыкальная шкатулка купчихи Берестовой. Театральный медведь с сорванной тягой. Фонограф городской управы, который трижды возвращали из-за хрипа, хотя хрипел не аппарат, а секретарь.

Таисия подавала бумаги левой рукой, не сгибая обожжённую ладонь. На последней связке была синяя нить.

- У Руфины благотворительное общество пользовалось синими бланками, - сказала она.

Корнев перерезал нить и развернул верхний лист.

Я прочитал раньше, чем он успел поднести бумагу к лампе.

«Принято от княгини Руфины Дымарской: фонограф переносной, ореховый корпус. Неисправность: режущая каретка не удерживает глубину, прижим воска смещён».

Ниже стояла отметка Эвлалии: «Исправлено. Выдано лично заказчице».

Дата приходилась на день перед смертью Феликса.

Корнев положил рядом его записку. Число совпало.

- Режущая каретка нужна для записи? - спросил он.

- Для записи и разрезания дорожки, - ответил я. - После этого ремонта фонограф княгини мог не только проигрывать чужой голос.

Таисия посмотрела на подпись о выдаче.

- Руфина забрала его сама.

Корнев перевернул квитанцию. На обороте стояла подпись о получении: «Княгиня Руфина Дымарская, лично».

Под ней Эвлалия ещё раз повторила дату.

Один день до смерти Феликса.

Глава 29. Цена фамилии

Приглашение Руфины было написано на обороте копии её собственной квитанции.

«Сегодня, четыре часа. Старый выставочный павильон. Я передам сведения, необходимые для вашего оправдания. Разговор без князя Арсения и следователя».

Подпись отсутствовала. Она ей не требовалась.

Корнев прочитал записку дважды. Первый раз как следователь, второй как человек, которому приходилось угадывать слова по движению губ.

- Она знает о сейфе, - сказал он.

- Или человек в комиссии сообщил ей раньше, чем высохли чернила протокола.

- Это тоже значит, что она знает.

Мы находились в малой комнате управления. За окном мокрый снег оседал на каменном дворе и тут же превращался в воду. Демьян стоял у двери, держа мой браслет пристёгнутым к поясу. После двух ночей короткого сна я начинала считать длину цепи привычным размером помещения.

Фаддей взял приглашение за самый край.

- Старый павильон строили для первой электрической выставки. Большой зал, боковые кладовые, акустика как в пустом котле. Очень подходящее место для разговора, который никто не должен услышать.

- Госпожа Ратникова туда не поедет, - сказал Корнев.

- Она впервые предлагает сведения, а не приказ, - сказала я. - Мне нужно понять, что она считает выходом.

Корнев посмотрел на мои руки.

- Защищаться сможете?

- От княгини с перчатками? Постараюсь не попасть под шляпную булавку.

- У её семьи есть люди с менее изящными инструментами.

- Демьян будет у двери. Вы сможете перекрыть улицу. Внутри она не причинит мне вреда. Я нужна ей живой и молчащей.

Фаддей постучал ногтем по краю стола. Так он делал, когда готовое техническое решение нравилось ему меньше задачи.

- В павильоне сохранился демонстрационный фонограф, - сказал он. - Его снимали с выставки, но стол и акустическая труба остались. Если получить доступ на час раньше, можно поставить мой аппарат в билетной кассе. Рупор будет слушать через решётку отопления.

- Запись без согласия собеседника комиссия может не принять, - предупредил Корнев.

- А без записи у нас останется слово приговорённой против слова главы благотворительного общества, - ответила я.

Он снял очки и протёр их чистым платком. Я уже знала: это означало, что решение принято, но ему не нравится цена.

- Я разрешу встречу как следственное действие. Демьян останется в наружном коридоре. Я буду в соседнем здании с двумя чиновниками. При малейшем шуме разговор закончится.

- Фонограф? - спросил Фаддей.

- Я ничего о нём не слышал.

- Учитывая ваш слух, формулировка опасная.

Корнев надел очки.

- Господин Яровец, не заставляйте меня вспоминать про скрытый сейф.

Фаддей перестал улыбаться.

В павильон нас впустил старый смотритель. Он носил форменную куртку, оставшуюся от выставки, и всё ещё называл пустые комнаты залами прогресса. Стеклянная крыша пропускала серый зимний свет. Под полотняными чехлами стояли электрические лампы, счётные аппараты и маленький паровой двигатель, который больше никогда не собирались разжигать.

За отопительной решёткой проходила узкая труба в бывшую билетную кассу. Фаддей установил там фонограф, снял рупор и присоединил акустическую трубку. Воск был новый, светлый, без царапин.

- Говорить возле центрального постамента. Пружины хватит на двадцать две минуты, потом скорость поплывёт.

- Игла не сорвётся?

- Если княгиня не решит кричать. Но это было бы историческим событием, и его следует записать в любом качестве.

Я попробовала завести пружину. Правое запястье удерживал ортез, поэтому рукоять пришлось поворачивать короткими движениями. Фаддей не отобрал её, только придержал корпус, чтобы тот не скользил.

- Двадцать два оборота, - сказал он. - Больше нельзя, лопнет пружина.

- Удобно. У нас с Руфиной будет предел.

Он закрыл панель. Через резную решётку было видно лишь тёмную щель. Если наклониться, можно заметить движение цилиндра, но посетители выставок обычно смотрели выше, туда, где обещали будущее.

Демьян проверил двери и вывел Фаддея. Перед уходом тот коснулся двумя пальцами кармана, где лежал бесполезный сейчас запасной цилиндр.

- Не пытайтесь задерживать её сами, - сказал Демьян. - Позовёте меня.

- Даже если она признается?

- Особенно если признается. Признание не делает ваши руки крепче.