Тот поднёс валик к свету. Дорожка записи существовала, но её края стали мутными и неровными.

- Кислота, - сказал он. - Налили немного и прокатили, чтобы раствор прошёл по всей канавке.

- Можно восстановить? - спросил Арсений.

Фаддей установил цилиндр на ручной фонограф и опустил иглу без рупора. Мы услышали шорох, два оборванных звука и длинный скрежет.

Он поднял головку.

- Голос был. Теперь от него осталась только глубина дорожки.

Арсений посмотрел на букву «А».

- Феликс спрятал запись для меня.

Фаддей завернул валик в мягкую ткань.

- Кто-то нашёл её раньше.

Глава 27. Комната Феликса

Милолика встретила меня не объятием, а телеграфной лентой.

- Здесь всё правильно написано, - сказала она и ткнула пальцем в строку «Р-12». - Телеграфист сначала передал «В-12». Я заставила повторить.

На следующий день после Ольховой меня привезли в Серебряный ключ для официального осмотра комнаты Феликса. Демьян держался в двух шагах, наручник соединял моё левое запястье с его поясом. Арсения сопровождал уже не один чиновник, а двое.

Домашний надзор не оценил его инженерную инициативу.

- Если бы ты не заставила повторить, - сказал Арсений дочери, - мы могли снять не тот предохранитель.

Мила ждала большего. Это было видно по тому, как она прижимала губы, будто не хотела попросить похвалы.

Арсений присел перед ней.

- Ты нашла чертёж, проверила номер и передала только то, что знала. Хорошая работа.

- Не «для девочки»?

- Хорошая работа инженера.

Теперь она улыбнулась.

Я коснулась края телеграфной ленты.

- А ещё ты не побежала на станцию сама.

- Ненила спрятала моё пальто.

- Предусмотрительная женщина.

- Я всё равно не собиралась. Отсюда было полезнее.

Ненила стояла за её спиной и делала вид, что не слышит признания о пальто.

Мила посмотрела на мой браслет.

- Тебя опять заперли?

- Пока да.

- Но ты спасла обоз.

- Спасение обоза не стирает договоры Эвлалии.

- Несправедливо.

- Возможно. Зато теперь следствие обязано проверить больше, чем одну удобную версию.

Корнев появился на верхней площадке.

- Если закончился семейный совет, приступим.

Дверь комнаты Феликса находилась в конце западного коридора. На замке висели две печати. Первую поставили после его смерти, вторую после ночного проникновения, когда Арсений обнаружил разобранный фонограф и украденный метрический винт.

С тех пор официального полного осмотра не проводили. Комиссия считала комнату частью старого дела, пока маршрут обоза не подтвердил: Феликс сам прятал записи внутри игрушек.

Корнев проверил оттиски и разрезал шнуры.

- Милолика, - сказал Арсений, - ты по-прежнему хочешь войти?

- Ты обещал спросить.

- Спрашиваю.

Она посмотрела на закрытую дверь.

- Хочу. Если станет плохо, выйду сама.

- Хорошо.

Он не добавил «немедленно» и не взял её за плечо. Только открыл дверь.

В комнате пахло пылью, воском и давно не ношенной одеждой. На спинке стула висел тёмный сюртук. В книжном шкафу торчали закладки. Фонограф у окна оставался разобранным, каждую деталь прикрывала бумага с номером комиссии.

На письменном столе стояла модель железнодорожного моста.

Феликс собрал её из тёмного дерева и тонких латунных тяг. Два пролёта опирались на береговые устои, между ними проходила решётчатая ферма. Посередине под мостом стояла ещё одна опора.

Я наклонилась, насколько позволила цепь.

- Здесь лишняя стойка.

Арсений снял перчатку.

- Мост длинный. Центральная опора обычна.

- Для каменного моста. Но эта модель висячая. Вес должен уходить в береговые крепления. Стойка под серединой ничего не поддерживает, только касается пролёта.

Милолика обошла стол.

- Дядя говорил, лишняя опора прячет плохой расчёт.

- Значит, он поставил её не ради расчёта, - сказала я.

Корнев велел фотографу снять модель до прикосновения. Затем Арсений осторожно повернул её. Опора не была приклеена к основанию. Она входила в круглый паз и удерживалась маленькой защёлкой.

Нажать защёлку правой рукой я не смогла. Мила подцепила её ногтем указательного пальца.

- Не силой, - сказала она прежде, чем я успела напомнить.

Стойка вышла.

Внутри оказалась полой. Из неё выпала узкая латунная пластинка с зубцом. Арсений вставил её в щель под мостовым полотном. Нижняя панель сдвинулась.

За ней лежала тонкая тетрадь в серой обложке.

На первой странице стояла печать домашней лечебницы Дымарских.

Арсений не взял тетрадь.

- Почему медицинский журнал у Феликса?

Корнев надел перчатки и открыл страницу с датой праздника.

Записи начинались через сорок минут после взрыва.

«Князь Феликс Дымарский доставлен из детской без сознания. Дыхание редкое. Пульс на запястье не определяется, на сонной артерии слабый».

Арсений вцепился в край стола.

- Врач сказал, что он умер у меня на руках.

- Кто осматривал? - спросил Корнев.

- Помощник домашнего врача. Марк оперировал Милолику и не выходил.

Следующая строка была сделана другим почерком.

«После согревания и сердечного средства дыхание стало ровнее. В три часа сорок минут пульс определяется».

Милолика перестала смотреть на страницу.

- Дядя был жив?

Арсений закрыл глаза.

Он мог солгать ей из желания защитить. Я увидела, как готовый ответ остановился у него на лице.

- Да, - сказал он. - Некоторое время.

- Ты знал?

- Нет.

Она подошла ближе к тетради, но не стала читать через плечо Корнева.

- Там будет про то, как он умер?

- Вероятно.

- Я не хочу это видеть сейчас.

- Ненила проводит тебя.

Мила покачала головой.

- Я сама дойду.

Она вышла без бега. Ненила последовала за ней только после того, как девочка кивнула. Это было маленькое право, но сегодня каждое право приходилось удерживать руками.

Марк ждал в коридоре после утреннего осмотра Милолики. Корнев позвал его и показал первые записи.

Врач прочёл страницу дважды, проверил даты и приложил лист к свету.

- Почерки двух людей. Первый принадлежит помощнику, второй дежурной сестре.

- Можно ошибочно не найти пульс, а потом обнаружить? - спросил Арсений.

- После взрыва, кровопотери и переохлаждения можно. На запястье пульс исчезает раньше, чем на шее. Здесь прямо указано, что на сонной артерии он был.

- Феликс мог выжить?

Марк закрыл журнал ладонью.

- Не просите меня заменить одну удобную уверенность другой. Я не видел его ран и не знаю, что произошло в последний час. Но в момент этой записи он был жив. И достаточно жив, чтобы позднее открыть глаза.

- Вы находились через две двери.

- Я держал зажим на сосуде Милолики и не выходил из операционной. Мне сообщили, что Феликса перенесли как умершего в нижнюю комнату.

- И вы не проверили.

Марк побледнел, но не отвёл взгляда.

- Не проверил. Если вам нужен ещё один человек, которого можно обвинить в этой комнате, начинайте с меня. Только не называйте это расследованием.

Арсений провёл рукой по затылку.

- Я не обвиняю вас.

- Пока обвиняете себя. Это тоже не помогает прочесть вырванную страницу.

Корнев продолжил читать.

Феликс прожил после взрыва ещё семь часов.

В пять вечера он открыл глаза. Не узнавал людей, но реагировал на голос. Через час попытался поднять левую руку. Ближе к восьми произнёс несколько звуков. Дежурная сестра записала: «Похоже на слово "мать" или "Марта"».

- Мартов? - спросила я.

- Возможно, - ответил Корнев. - Или мать.

В девять двадцать Феликс пришёл в сознание снова и потребовал позвать Арсения. Строка обрывалась на середине.

Следующего листа не было.

Его вырвали у корешка так аккуратно, что осталась узкая полоска бумаги.