Глава 1. Птица считает до десяти

Первым вернулся звук.

Не боль, не свет и даже не страх. Частый металлический треск, от которого у меня свело зубы. Так трещит аккумуляторный блок, когда внутри одна за другой лопаются перегретые ячейки.

- Лида, на пол! - крикнула я.

Мой голос утонул в грохоте. Стеллаж качнулся, белые коробки посыпались на верстак. Молодая стажёрка застыла у двери, прижимая к груди только что распечатанный привод для протеза. Я успела толкнуть её в коридор. Потом воздух стал горячим, на меня полетела тяжёлая металлическая рама, и мастерская погасла.

Вместо пола под щекой оказалось что-то деревянное и липкое.

Я открыла глаза.

Надо мной ходил ходуном низкий дощатый потолок. Пахло мокрой шерстью, немытыми телами и старой соломой. Колёса под полом попадали в рытвины, вся тесная коробка подпрыгивала, а люди вокруг ругались вполголоса.

Никаких стеллажей. Никакой пожарной сигнализации.

Я лежала на боку между двумя женщинами в одинаковых серых платьях. Одна спала, привалившись лбом к решётке. У второй была разбита губа и выбрита половина головы. На её щиколотках звякала короткая цепь.

Я подняла руки. Железные браслеты охватывали запястья, соединённые звеньями толщиной с мизинец.

- Только очнулась, уже любуется, - сказала женщина с разбитой губой. - Не снимутся. До самой Нерчинской дороги не снимутся.

Я села слишком резко. Мир качнулся отдельно от фургона, к горлу подступила тошнота. Пальцы были длиннее моих, ладони уже. На костяшках темнели старые ожоги, под ногтями въелась чёрная полировальная паста. Такие руки не копали землю и не стирали бельё. Они годами держали тонкий инструмент.

Я перевернула ладони.

На внутренней стороне левого большого пальца белел короткий шрам от резца. Правый указательный палец был чуть сплющен у ногтя, как бывает у людей, которые придерживают мелкие детали, пока работают надфилем.

Руки мастера. Только не мои.

Последнее, что принадлежало мне наверняка, было лицом перепуганной Лиды в дверном проёме. Она успела упасть. Кажется, успела.

- Какой сейчас год? - спросила я.

Женщина хрипло рассмеялась.

- Каторга тебе теперь круглый год.

- Имя моё знаете?

Смех оборвался. Она отодвинулась, насколько позволяла набитая людьми скамья.

- Эвлалия Ратникова. Будто сама забыла.

Имя ничего во мне не отозвало. Ни картинки, ни голоса, ни ощущения узнавания.

- За что меня осудили?

Теперь смотрели уже все, кто не спал.

Старуха у дальней стены перекрестилась. Женщина с бритой головой наклонилась ко мне и дохнула кислым капустным духом.

- За княжеского брата. За девчонку его. Куклу свою помнишь, мастерица? Красивую такую, в белом платьице. Она как плясать начала, так полкомнаты и вынесла.

Фургон снова подбросило. Я ударилась плечом о стену и почти не почувствовала боли.

Кукла. Взрыв. Княжеский брат.

Чужое имя не принесло воспоминаний, зато профессия во мне отозвалась мгновенно. Я посмотрела на свои руки ещё раз. Тонкие мозоли лежали именно там, где упирается рукоять миниатюрной отвёртки. Эвлалия Ратникова действительно делала механизмы.

Я же делала другие. Ортезы для людей после инсульта, тяги для кистей, тренировочные захваты, протезные узлы. Двадцать семь лет объясняла заказчикам, что механизм не думает и не прощает неточности. Он лишь выполняет заложенное движение.

Если кукла взорвалась, кто-то заложил в неё такое движение.

- Приехали! - рявкнули снаружи.

Фургон затормозил. Засов отодвинули, внутрь хлынул холодный воздух. Конвойный в тёмной шинели приказал выходить по одной.

Меня толкнули к дверям. Ноги подогнулись, когда я ступила на землю. Тело было моложе моего прежнего, но несколько дней, а может, недель тюремной пищи сделали своё. Подол серого платья мешал шагать, тяжёлые ботинки натирали пятки.

Мы находились на товарной станции. Под стеклянным навесом шипел чёрный паровоз. Носильщики катили тележки, конторщики бегали с бумагами, у пакгаузов громоздились ящики. На вывеске над кассами значилось: «Ладоградская Николаевская железная дорога».

- Арестанток к стене! - приказал старший конвоя. - Начальство обоз проверяет. Не хватало ещё с благотворительными ящиками вас перемешать.

Нас выстроили у кирпичной стены пакгауза. В десяти шагах несколько девочек в одинаковых синих пальто разбирали игрушки. Приютские воспитанницы, поняла я по круглым медным жетонам на воротниках. Пожилая наставница отмечала содержимое ящиков, а чиновник в меховой фуражке сверял номера с накладной.

- Эти пойдут в Рождественский приют, - объясняла молодая дама в форме благотворительного общества. - Птицы поют после трёх оборотов ключа. Не больше трёх, дети могут сорвать пружину.

Одна девочка уже держала на ладони латунного снегиря. Игрушка была размером с чайник, с красной эмалевой грудкой и тонкими стальными лапами. Девочка повернула ключ.

Внутри щёлкнул храповик.

Я невольно сосчитала зубцы.

Один. Второй. Третий.

Снегирь взмахнул крыльями, открыл клюв и издал чистую свистящую трель. Остальные девочки захлопали.

Потом песенка закончилась, а щелчки продолжились.

Тише. Реже. Не в такт основному механизму.

Я выпрямилась.

- Уберите игрушку от ребёнка.

Конвойный даже не повернул головы.

Щелчок.

Пауза.

Ещё щелчок.

Это был не сбег музыкального механизма. Отдельный ход, которому крылья и свисток не требовались. Он работал медленно, с равными промежутками. С каждым ударом натяжение пружины менялось, и звук становился немного выше.

- Эй! В синем пальто! Поставь птицу на землю!

Девочка прижала снегиря к груди. Наставница возмущённо посмотрела в мою сторону.

- Арестантка, молчать! - Конвойный ткнул меня прикладом между лопаток.

Я качнулась, но не отвела взгляда от птицы.

- Внутри второй механизм, - сказала я. - Отдельный от музыкального. Он уже запущен.

- И что с того? - буркнул конвойный.

- Скорее всего, в конце хода боёк ударит по капсюлю.

Он наконец посмотрел на меня.

- По чему?

Я не знала, существовало ли здесь нужное слово в нужном значении. Пришлось объяснять проще.

- Птица взорвётся.

Наставница услышала и заслонила девочек собой.

- Что за мерзкие шутки?

Старший конвоя шагнул ко мне. На его лице появилось выражение человека, которому доставили неприятность, хотя он аккуратно упаковал её в кандалы.

- Ратникова, за старое взялась?

- Я не прошу снимать браслеты. Отнесите птицу на пустое место и не трясите.

- Игрушки трижды проверены, - вмешался чиновник. - Это партия общества княгини Дымарской.

Снегирь снова щёлкнул.

- Сколько раз она щёлкнула после песни? - спросила я девочку.

Та нахмурилась.

- Семь.

- Когда будет десять, она ударит.

На станции появилось новое лицо. Мужчина в тёмном пальто шёл от конторского здания в сопровождении двух служащих. Высокий, без суеты в движениях, без бесполезной важности. Он на ходу просматривал накладную и задавал вопросы, не повышая голоса. Отвечали ему быстро.

Чиновник с фуражкой поспешил навстречу.

- Ваше сиятельство, небольшое недоразумение. Арестантка пугает детей.

Мужчина поднял голову.

Сначала он увидел меня. Потом браслеты. Его лицо не изменилось, но все вокруг будто получили беззвучный приказ и замолчали.

Он подошёл ближе.

Серые глаза остановились на моих руках. Не на лице, не на тюремном платье. На руках.

- Эвлалия Ратникова должна была находиться в пересыльной тюрьме, - произнёс он.

Вот и князь, поняла я.

Либо тот самый, либо один из его родственников. Ненависть редко бывает такой спокойной.

- Состав задержали из-за проверки, ваше сиятельство, - отчитался конвойный. - Через четверть часа отправим.