- На прошлой неделе вы велели переписать журнал доктора, потому что там было «непослушание больной», - напомнила дочь.

- Формулировка была неточной.

- Но страницу вырвали.

Арсений открыл рот и закрыл. Спорить с документированной семейной памятью оказалось сложнее, чем со мной.

После перерыва я достала кусок плотной ткани. На нём портниха пришила семь пуговиц разного размера. Начинали с самой крупной.

Милолика удерживала ткань правой ладонью, левой продевала пуговицу в широкую петлю. Это не было нашей конечной целью, зато заставляло больную руку участвовать без опасного захвата.

- Теперь поменяем, - сказала я. - Левая держит ткань. Правой попробуй подтолкнуть пуговицу боком.

- Пальцы не согнутся.

- Не сгибай. Используй край указательного.

Первая попытка не сдвинула пуговицу. Вторая смяла ткань. На третьей круглый деревянный край вошёл в петлю наполовину.

- Не лезет.

- Поверни ткань, не пуговицу.

Милолика передвинула левую руку. Правым указательным прижала край. Пуговица проскочила.

Девочка замерла.

- Одна, - сказала я.

Остальные шесть не поддались. Вторая была меньше, петля уже. После четырёх попыток Милолика устала. Кожа на ладони стала теплее, но цвет не изменился.

- На сегодня всё.

- Я застегнула только одну.

- Вчера ни одной.

- Вчера не пробовала.

- Именно.

Арсений вошёл в мастерскую в момент, когда Милолика в сердцах оттолкнула ткань. Он увидел разбитую чашку, разобранную лису и дочь с влажными глазами.

- Достаточно этих опытов.

- Мы уже закончили, - сказала я.

- Не только сегодня. До заключения Вельского занятия прекращаются.

- Он осматривал её утром и разрешил.

- Разрешил движение, а не доводить ребёнка до слёз.

Милолика подняла голову.

- Я застегнула пуговицу.

Арсений замолчал.

- Сама?

- Правой рукой. Большую. Остальные не смогла.

Он подошёл к столу, увидел застёгнутую петлю и осторожно коснулся ткани.

- Почему мне не сказали?

- Вы вошли и сразу всё запретили, - ответила дочь.

Милолика взяла лису и ушла вместе с Неонилой. На этот раз Арсений не остановил её.

Я закрыла журнал.

- Вы видите конец неудачи и решаете, что знаете всю работу.

- Она плакала.

- Потому что хотела семь и получила одну. Это не повод отменить одну.

- Вы требуете, чтобы я спокойно смотрел, как ей больно.

- Я требую сначала спросить, что произошло.

Арсений опёрся ладонями о стол.

- Вы не представляете, как она кричала после операции.

- Нет. А вы не представляете, сколько людей теряют движение, потому что близкие боятся любого их усилия.

- Не сравнивайте мою дочь с вашими больными.

- Я сравниваю не людей. Ошибки.

Он выпрямился.

- Вы считаете меня помехой?

- Иногда. Но вы можете стать полезным.

В глазах князя мелькнуло возмущение.

Я подвинула журнал.

- Перед занятием спрашивайте цель. После спрашивайте результат и боль. Не командуйте «ещё» и не отменяйте всё при первых слезах. Если хотите участвовать, помогайте записывать.

Арсений прочитал страницу. Его взгляд задержался на моей записи об ошибке с тягой.

- Вы действительно остановились поздно.

- Да.

- И всё же продолжили сегодня.

- После осмотра врача, с меньшей нагрузкой и другим упражнением.

Он перевернул страницу, где была нарисована шкала боли от нуля до десяти.

- Милолика сказала утром «три», после занятия «пять». Через четверть часа снова «три». Цвет кожи нормальный. Отёк не вырос.

- А пуговица?

Я указала строку: «Одна крупная, с помощью поворота ткани».

Арсений взял карандаш.

- Что писать отцу?

- Что он вмешался, не спросив пациентку.

Он посмотрел на меня.

- Вы серьёзно?

- Предельно.

Князь написал: «Отец вмешался до сообщения результата». Ни титула, ни оправдания.

- Достаточно?

- Для начала.

Вечером Милолика разрешила вернуть ортез, но только без тяг и на десять минут. Мы не трогали пуговицы. Она завела лису изменённым способом дважды, затем отнесла игрушку в детскую.

Перед сном охранник проверил комнату, Неонила закрыла окна и положила ключ от лисы в ящик. Арсений сам осмотрел корпус, убедился, что завод закончился. Игрушка стояла на столе неподвижно.

Я уже вернулась в свою комнату, когда по коридору пробежала Неонила.

- Князь! Доктор... кто-нибудь!

Мы вошли в детскую одновременно.

Милолика сидела на кровати. Лиса стояла посреди ковра с поднятой головой. Её ключ лежал в запертом ящике.

Из деревянного корпуса прозвучали три чистые ноты.

Не мелодия, которую игрушка играла днём.

Три отдельных сигнала.

Лиса повернула медные глаза в сторону закрытой комнаты Феликса и замерла.

Глава 7. Женщина, которую я должен ненавидеть

(Арсений)

Три ноты я знал.

Феликс насвистывал их, когда хотел, чтобы я вошёл в мастерскую без слуг. В детстве так звал меня на чердак. Позже, когда у каждого появились собственные ключи и секреты, привычка осталась.

Деревянная лиса не могла помнить брата.

Я поднял игрушку с ковра. Пружина была разряжена, ключ лежал в запертом ящике. Внутренние колёса не двигались.

- Её нужно разобрать, - сказала Ратникова.

Милолика прижала повреждённую руку к груди.

- Вы обещали без меня не разбирать.

- И не буду. Утром, при тебе.

- Сейчас.

- Сейчас ты устала, - вмешался я.

Дочь посмотрела на меня с таким выражением, будто я лично придумал усталость, чтобы лишить её голоса.

- Папа опять решает.

Ратникова промолчала. Это раздражало сильнее, чем если бы она немедленно поддержала Милу.

- Хорошо, - сказал я. - Осмотрим внешний привод сейчас. Внутренний корпус утром.

Мила кивнула. Неонила зажгла ещё две лампы. Мы сняли панель хвоста и увидели обычный музыкальный валик. Три дополнительных штифта стояли отдельно от основной мелодии. Они были утоплены в древесину и не задевали гребёнку при нормальном движении.

- Что заставило их подняться? - спросил я.

Ратникова провела пальцем по оси.

- Отложенный кулачок. Очень медленный. Его могли взвести раньше, а сработал он после нескольких обычных запусков.

- Взрывателя нет?

- Снаружи нет. Пока больше не скажу.

Милолика забрала лису и положила рядом с кроватью. Я хотел возразить. Потом увидел на столике журнал и написанную собственной рукой строку: «Отец вмешался до сообщения результата».

- Охранник останется за дверью, - сказал я. - Лису не заводить.

- Ключ у Неонилы.

- Я знаю.

- Тогда зачем повторять?

У десятилетнего ребёнка не должно быть такого таланта находить слабое место приказа.

Я вышел последним.

Спать не получилось.

В кабинете лежала копия приговора Эвлалии Ратниковой. Я знал документ почти наизусть. Сто восемьдесят семь страниц показаний, экспертиз, описей и фотографий. Подпись мастерицы на чертеже. Её деньги. Её попытка бежать. Её руки, которые поставили балерину перед Милоликой.

На суде она выглядела иначе.

Эвлалия плакала, кричала, пыталась ударить конвойного. Потом впадала в неподвижность и отвечала детским голосом. В последний день объявила себя святой и рвала зубами бумагу. Врач назвал это притворством, вызванным страхом наказания.

Женщина в моём доме не притворялась слабой.

Она признала собственную ошибку с тягой. Не спрятала совпадение почерка. Не обещала вернуть Милолике руку. Спасла детей на станции, хотя могла промолчать и уехать из Ладограда прежде, чем кто-либо проверил бы ящики.

Либо передо мной находился другой человек, как она утверждала, либо Эвлалия Ратникова была лучшей актрисой, чем допускал суд.

Оба варианта мне не нравились.

Утром я остановился в коридоре мастерской. В двери Феликс когда-то заказал широкое стеклянное окно, чтобы наблюдать испытания реле из соседней комнаты. Теперь за стеклом работала Ратникова.