На салфетке стояли три деревянных столбика. Мила должна была согнуть указательный палец и коснуться ближайшего, не двигая запястьем.

Она попыталась. Палец дрогнул, плечо поднялось, столбик упал.

- Видишь? Опять, - сказала дочь.

- Вижу.

- Вчера я могла.

- Вчера было вчера.

- Ненавижу это.

- Можно ненавидеть. Только положи столбик обратно.

Мила сделала это левой рукой.

- А если во второй раз будет хуже?

- Остановимся и запишем. Неудача тоже показывает, что менять.

- Ты не сердишься?

- На палец? У него мало власти в доме.

Милолика фыркнула и расслабила плечо. При следующей попытке кончик пальца сдвинулся. Не дотянулся до столбика, но движение было чище.

- Вот, - сказала Таисия. - Сегодня меньше, зато без помощи плеча.

Дочь улыбнулась.

Я вспомнил день, когда она впервые попыталась встать после ранения. Она упала на колени, а я приказал вынести из комнаты кресло, о которое она споткнулась. Будто мебель виновата. Будто никто не должен был видеть, что Милолике трудно.

Я никогда не показывал ей собственных ошибок. Только исправленные решения и закрытые двери.

- Папа, ты давно стоишь? - спросила она.

- Достаточно, чтобы узнать о злоупотреблении фамилией.

- Таисия говорит, она мешает пальцу.

- Я сказала «иногда», - уточнила Таисия.

Я вошёл. Милолика заметила чиновника в коридоре.

- Тебя не арестовали?

- Пока нет.

- Ты сделал что-то плохое?

Вопрос был простым. Ответа такого же качества у меня не было.

Я сел рядом.

- Я поехал на встречу один и никому не сказал. Человеку, с которым я встречался, угрожали. Потом его убили. Если бы я попросил помощи, он мог остаться жив.

Мила нахмурилась.

- Ты знал, что его убьют?

- Нет.

- Тогда это ошибка?

- Очень тяжёлая.

Она посмотрела на Таисию.

- Его тоже надо заставить повторить движение правильно?

- Если движение можно повторить, - ответила Таисия. - Некоторые ошибки исправляют не повторением, а правдой о них.

Я рассказал дочери, что сделал на комиссии. Не все подробности, но достаточно. Она слушала, не отводя глаз.

- Бабушка говорит, князья не оправдываются, - сказала Мила.

- Бабушка ошибается.

Произнести это перед дочерью оказалось труднее, чем перед комиссией признать тайную поездку.

Милолика коснулась указательным пальцем дерева. Не столбика, просто поверхности стола.

- Тогда ты завтра снова попробуешь не делать всё один.

- Попробую.

Она кивнула и объявила занятие законченным.

Вечером Таисия пришла в кабинет. Чиновник пропустил её после осмотра корзинки с чистыми повязками, словно между бинтами мог скрываться экипаж.

- Мила уснула, - сказала она. - Рука спокойная. Повторять движение завтра будем один раз, не больше.

- Вы пришли сообщить только это?

- Нет. Пришла спросить, зачем вы рассказали ей о Мартове.

- Вы сами требовали правды.

- Я требовала её от вас, а не десятилетнего ребёнка.

- Я не хотел, чтобы она услышала от слуг.

Таисия поставила корзинку на стол.

- Это разумно.

Я ждал продолжения.

- И? - спросил я.

- Что «и»?

- Обычно после признания моей разумности следует удар по другому месту.

- Не сегодня.

Она подошла к камину. Огонь подсвечивал выбившуюся прядь у виска. На левой ладони белела свежая повязка. Правой она уже могла осторожно поправить край рукава, но делала это медленно.

- Я виноват в том празднике, - сказал я.

Таисия повернулась.

- Бомбу заложили вы?

- Я настоял, чтобы балерину установили в детской. Феликс предлагал отложить представление: механизм опаздывал с проверкой. Я хотел показать гостям, что семья не боится слухов о неполадках на мануфактуре.

- Вы знали о взрывчатке?

- Нет.

- О переделке?

- Нет.

- Тогда вы отвечаете за самоуверенность. Не за чужое убийство.

- Милолика потеряла движение из-за моего решения.

- И теперь вы решили, что должны всю жизнь держать её рядом с этой минутой?

Я нахмурился.

- Я пытаюсь вернуть ей то, что было.

- Нет. Иногда вы пытаетесь вернуть себе день до праздника. А Мила уже живёт после него.

Её слова не утешали. Именно поэтому им можно было верить.

- Почему моя вина должна лишать её права жить без страха? - продолжила Таисия. - Вы боитесь за неё, закрываете двери, решаете вместо неё, не показываете своих ошибок. В результате она учится не тому, что мир безопасен. Она учится, что вы не выдержите её неудачи.

Я подошёл ближе.

- Вы всегда говорите так с людьми, которых хотят арестовать?

- Только с теми, кто упорно просит не жалость, а разрешение мучиться.

- А если я не знаю другого способа помнить брата?

Её лицо смягчилось.

- Помните его живым. Он ведь наверняка делал что-нибудь, кроме того, что умер за Милу.

Я рассмеялся. Коротко и неожиданно.

- Он жульничал в карты. Очень плохо.

- Вот. Уже лучше.

Мы стояли близко. Я видел тонкую складку между её бровями, след копоти у манжеты, неровный край повязки. Хотел поправить его, но не поднял руки.

- Таисия, если слушание освободит вас...

Она ждала.

Я мог попросить остаться. Сказать, что дом без неё снова станет только домом. Что дочь ищет её взгляд после каждого движения. Что я сам прислушиваюсь к шагам в коридоре и различаю их среди других.

Но приговор Эвлалии ещё действовал. Мастерская, деньги и свобода Таисии зависели от моего слова. Любое признание сейчас было бы не даром, а новым условием.

- Когда вас освободят, - сказал я, - условия нашей сделки прекратятся.

В её глазах мелькнуло разочарование. Или я увидел то, что хотел.

- Это всё?

- Пока да.

- Удобное слово.

В дверь громко постучали.

Чиновник открыл её прежде, чем я разрешил. В кабинет вошёл Сафронов, за ним двое членов комиссии. Последним появился Фаддей Яровец с большим деревянным футляром под мышкой.

Таисия выпрямилась.

- Что вы здесь делаете?

Фаддей положил на стол бумагу с печатью.

- У меня ордер комиссии на исследование вещественных доказательств.

Он снял перчатки, посмотрел сначала на неё, потом на меня.

- И я могу доказать, что голос Феликса собрали по кускам.

Глава 19. Старый партнёр

Фаддей открыл футляр, и из него пахнуло моей чужой жизнью.

Внутри лежал небольшой фонограф в ореховом корпусе. Потемневший рупор был обёрнут зелёным сукном, рукоять привязана шнуром, а на крышке виднелись царапины в форме полумесяцев. Пальцы Эвлалии узнали их раньше меня. Правая кисть дёрнулась, будто хотела провести по краю.

- Это из моей мастерской, - сказала я.

- Из мастерской Эвлалии, - поправил Арсений.

Он стоял у камина, прямой и холодный. После почти сказанных слов вчера вечером между нами появилась вежливая пустота. В ней легко помещались комиссия, приговор и Фаддей Яровец.

Фаддей поставил рядом узкую металлическую коробку.

- Фонограф хранился у меня со дня её ареста. Управление забрало цилиндры и книги, но этот аппарат посчитали театральной рухлядью.

Сафронов проверил ордер, велел чиновникам записывать каждое действие и разрешил начать исследование.

Фаддей снял крышку. Под обычной иглой обнаружилась вторая головка с крошечным лезвием и двумя направляющими.

- Для чего это? - спросил Корнев.

- Чтобы резать воск под одинаковым углом. Если взять два цилиндра, выбрать нужные слова и соединить полосы на тёплой основе, шов получится тише щелчка иглы.

- И кто умел так делать?

Фаддей посмотрел на меня.

- Мы оба.

Арсений оттолкнулся от каминной полки.

- Значит, вы только что назвали двух изготовителей поддельного голоса.

- Я назвал двух людей, знающих приём. Один из них сидел под стражей. Второй сам принёс вам инструмент.