Арсений схватился за спинку стула.

- Он утонул?

- Удар по затылку. В кармане было это.

Корнев развернул пакет к нам. Чернила расплылись, но подпись сохранилась.

«Будьте у водосброса в одиннадцать. Приезжайте один. А. Дымарский».

- Я не писал этой записки, - сказал Арсений.

Корнев посмотрел ему в лицо.

- Но человек пришёл на встречу, которую назначили вашим именем.

Глава 18. Неудобная правда

(Арсений)

У мёртвого Савелия Мартова были сломаны два ногтя на правой руке.

Корнев сообщил об этом без вступления. Мы сидели в моём кабинете, а за дверью дежурили двое чинов управления. Ещё утром я мог приказать им ждать в прихожей. Теперь они выбирали, какую дверь мне разрешено закрыть.

- Под ногтями нашли синюю пасту? - спросил я.

- Угольную пыль и волокна грубой шерсти. Он дрался с человеком в тёмном пальто или хватался за складское покрывало. В канале трудно сохранить точность.

Корнев положил на стол копию записки. Подпись была похожа на мою. Не идеальна, но достаточно уверенная, чтобы приказчик, лакей или испуганный рабочий не стал проверять каждую букву.

- Когда я его видел, ногти были целы.

- Вы заметили?

- Он держал фуражку перед собой. Руки дрожали.

- Опишите встречу комиссии. Всё, что помните.

- Я уже рассказал вам.

- Мне. Не комиссии.

За окнами во дворе разгружали дрова. Каждый удар полена о поленницу доносился отчётливо. Дом продолжал жить с неприятным усердием.

- Мать советует отрицать поездку, - сказал я.

- Ваша мать не ведёт следствие.

- Она считает, что свидетельство караульного можно объявить купленным.

- Можно. Потом найдётся второй свидетель. Или седло. Или грязь на сапогах. Ложь редко экономит силы, князь. Она только переносит платёж.

Мне вспомнилась Таисия у стола. «Вы всё время решаете, какую правду другие выдержат».

Я не любил, когда чужая фраза оказывалась полезнее собственной.

- Комиссия будет через час, - сказал Корнев. - Если вы признаете поездку, прокурор потребует ареста.

- А если не признаю?

- Потребует позже и с большим удовольствием.

Он поднялся, забрал копию записки и задержался у двери.

- Ещё одно. Время смерти Мартова пока устанавливают. Возможно, он был жив после вашей встречи. Возможно, нет.

- Вы считаете, что я убил его, а затем позволил найти записку с собственной подписью?

- Я считаю, что умные люди совершают глупости. Особенно когда уверены, что их ум известен всем.

После его ухода вошла мать.

На ней было серо-лиловое платье без украшений. Она всегда одевалась скромнее в дни, когда собиралась отнять у человека что-то важное. Траур или расчёт, различить было трудно.

- Ты скажешь, что оставался дома, - произнесла она.

- Караульный видел меня.

- Караульный пьёт. Его показания ничего не стоят.

- В воротной книге было время.

- Запись повреждена.

- Конюх подтвердит, что я брал гнедого.

- Конюху платит семья.

Я посмотрел на неё.

- Именно поэтому его словам поверят меньше моих?

- Именно поэтому мы можем защитить тебя.

Слово «мы» в её устах всегда означало, что решение уже принято без меня.

- Мартов мёртв.

- И ты не вернёшь его, добровольно надев наручники.

- Я отправился один. Не сообщил Корневу. После встречи позволил ему уйти без охраны.

- Ты не отвечаешь за каждого человека, который испугался и выбрал дурную дорогу.

- Я отвечаю за то, что сделал его единственным носителем сведений.

- Нет, Арсений. Ты снова ищешь способ быть виноватым во всём. В смерти Феликса, в руке Милолики, в чужом рабочем. Это тщеславие, только вывернутое наизнанку.

Попади эта фраза от Таисии, я бы прислушался. От матери она звучала как ключ, которым хотели запереть нужную дверь.

- Вы знали про старые слуховые трубы?

Её пальцы остановились на чернильнице.

- Разумеется. Их ставил твой дед.

- Ненила сказала, вы распорядились снять систему.

- Часть труб сняли после пожара. Остальное сочли непригодным.

- Кто проверял?

- Управляющий домом. Его уже нет в живых.

Удобные мертвецы окружали нашу семью лучше живой охраны.

- В синее бюро проникли после того, как вы узнали ложное место хранения цилиндра.

Мать посмотрела на меня без обиды.

- Ты устроил ловушку для собственной матери.

- Для человека, слушающего дом.

- И поймал пустоту. Я сказала о цилиндре камеристке, когда попросила не входить в кабинет. Она могла передать кому угодно.

Таисия предупреждала именно об этом.

Мать понизила голос.

- Отрицай поездку. Пока они не предъявили прямое доказательство, ты обязан защищать имя Милолики.

- Её имя не нуждается в моей лжи.

- Её состояние зависит от дома, денег и положения, которые ты можешь потерять.

- Состояние её руки зависит от терпения и работы. Это я понял не сразу.

Мать взяла перчатки.

- Кукольница научила тебя красивым словам.

- Нет. Она научила меня замечать, когда действие не соответствует словам.

Взгляд матери стал холоднее.

- Тогда замечай: госпожа Ратникова всё ещё осуждена. Когда слушание закончится, она либо уйдёт, либо останется здесь по твоей милости. Не принимай зависимость за чувство.

Дверь закрылась мягко.

Я остался возле стола, на котором всё было выровнено. Чернильница, папка, перо, печать. Порядок выглядел убедительно, пока не вспоминались трубы внутри стен.

Комиссия заседала в городской управе. Мне разрешили ехать в закрытом экипаже с Корневым и двумя караульными.

У входа собрались газетчики. Они выкрикивали вопросы о Феликсе, поддельном голосе и теле в канале. Один спросил, правда ли, что я держу в доме осуждённую кукольницу как любовницу.

Корнев толкнул дверь прежде, чем я успел ответить.

- Не помогайте им продавать бумагу, - сказал он.

В зале сидели председатель Сафронов, прокурор, трое технических экспертов и представители выставки. На столе лежали обломки цилиндра, копия записки Мартова и слепок моей печати.

Сафронов предупредил меня об ответственности за ложные показания.

- В ночь монтажа поддельной записи вы покидали дом? - спросил прокурор.

Можно было сказать «нет». Потребовать привести караульного. Напомнить о его долгах. Назвать книгу испорченной. Выиграть день, два, неделю.

Я увидел лицо Мартова под жёлтым фонарём. Он оглядывался через плечо, а я злился на него за осторожность.

- Да, - ответил я. - Покидал.

Я рассказал всё. О письме, водосбросе, пустом вагоне, третьем цехе и человеке с перстнем. О том, как Мартов испугался звука лошади. О двух людях, которых я послал искать его утром, не уведомив управление.

- Почему вы уничтожили письмо? - спросил прокурор.

- В нём было требование сжечь после прочтения. Я хотел сохранить доверие источника.

- Источника, которого теперь нельзя допросить.

- Да.

Заседание длилось два часа. В конце прокурор потребовал заключить меня под стражу до установления времени смерти Мартова. Сафронов отказал: прямой связи с убийством не было, а мой поступок на выставке и добровольное признание снижали риск бегства.

Корнев оставил домашний надзор.

В коридоре он вернул мне шляпу.

- Не благодарите. Если врач определит смерть до двух часов ночи, вас арестуют.

- А если после?

- Тогда вы останетесь человеком, который отпустил свидетеля без защиты. Это не преступление. Просто ошибка.

Просто.

Когда я вернулся в Серебряный ключ, из классной комнаты доносился голос Милолики.

- Не получается.

- Отпусти, - ответила Таисия. - Плечо вверх не поднимай. Мы работаем пальцем, а не всей княжеской фамилией.

- Фамилия мешает.

- Иногда. Положи руку. Вдохни. Теперь ещё раз.

Я остановился у приоткрытой двери.

Милолика сидела за столом в светлом домашнем платье. Правое предплечье лежало на валике. Таисия устроилась напротив, левая ладонь у неё была перевязана, правую поддерживал ортез.