Караульный подошёл с наручниками.

Корнев вернул деревянный ключ Арсению.

В зале кто-то облегчённо выдохнул. Не каторга. Не сейчас.

Но железо всё равно сомкнулось на запястье.

Правый браслет лёг поверх ремня ортеза. Я попросила переставить его выше, чтобы не пережать кисть. Караульный помедлил, потом послушался. Практическая просьба удержала меня лучше любой красивой мысли.

Арсений двинулся ко мне, но Корнев остановил его.

- Князь, вам запрещён разговор с обвиняемой вне протокола.

- Тогда внесите в протокол.

Он говорил достаточно громко, чтобы услышали газетчики, комиссия и мать.

Я повернулась.

Между нами было несколько шагов, два караульных и семейная книга, способная отнять у него почти всё.

- Я не прошу вас верить мне, - сказал Арсений. - Я буду искать, пока правда не сможет обойтись без веры.

Двери за моей спиной закрылись.

Глава 25. Арестантка с инструментами

Комиссия доверила мне три отвёртки, две иглы и одного караульного.

Караульного звали Демьян. В описи его не указали, хотя из всего набора именно он занимал больше всего места.

- Инструмент выдаётся по одному, - сообщил он. - Закончили с отвёрткой, вернули. Потом получите следующую.

- А если мне одновременно нужны отвёртка и пинцет?

- Пинцета в списке нет.

- Значит, я должна разбирать механизм силой убеждения?

Демьян посмотрел на запертый шкаф, на мои руки и решил, что шутка не относится к его обязанностям.

Лаборатория Особой технической комиссии находилась на втором этаже управы. Два длинных стола, вытяжной короб над печью, шкафы с образцами металла. У окна стояла узкая кровать, отгороженная ширмой. Корнев распорядился поселить меня здесь, а не в общей камере: следствию требовались мои знания, и следствие не хотело делиться ими с тюремной сыростью.

Наручники сняли. Дверь заперли снаружи.

После заседания я спала часа три. Правое запястье ныло там, где браслет давил выше ортеза. Левая ладонь под повязкой чесалась, что было хорошим признаком и очень плохим развлечением.

На столе ждали три металлических лотка.

В первом лежал ударный узел из латунного снегиря, с которого началась моя отсрочка. Во втором - фрагменты механизма балерины. В третьем - детали из Златокрылой, включая боёк спрятанного пистолета.

Корнев вошёл с двумя экспертами и положил рядом чистые листы.

- Никаких выводов до описания, - сказал он.

- Вы опасаетесь, что я испорчу вам хорошую улику точностью?

- Уже испортили несколько. Продолжайте.

Демьян выдал мне первую отвёртку.

Я начала не с различий, а с одинакового.

У трёх латунных стоек был скошен левый край. Не напильником. На металле оставалась короткая дуга, одинаковая по глубине и направлению. Такую отметину даёт зажим, если одна губка чуть выше другой.

- Один инструмент? - спросил младший эксперт.

- Один зажим или несколько зажимов, изготовленных по одному плохому шаблону. Пока записывайте след.

На втулках обнаружился ещё один повтор: тонкая борозда возле отверстия для оси. У птицы она была почти гладкой. У балерины глубже. На детали Златокрылой к борозде добавлялся заусенец.

Я разложила их по порядку.

- Это износ развертки, - сказала я. - Режущий зуб постепенно портился. Сначала оставлял линию, потом начал рвать край.

- Можно доказать, что детали изготовлены в такой последовательности? - спросил Корнев.

- Можно предположить. Чтобы доказать, нужны другие детали той же серии и сам инструмент.

Эксперт поднёс стекло к втулке.

- Ратникова могла пользоваться одной разверткой месяцами.

- Могла. Но в её мастерской отверстия делали ручной дрелью и доводили калибром. Здесь оси пробиты на одинаковую глубину, а центр у всех смещён на одну десятую линии. Это серийный кондуктор.

Я объяснила на деревянной дощечке. Если сверлить каждую стойку отдельно, рука даст небольшие разные ошибки. Если закрепить десятки заготовок в одной направляющей рамке, ошибка рамки повторится на каждой.

Гордей рассказывал, что в старой мастерской Игната стоял токарный станок. Но для этих отверстий требовался ещё малый пресс или кондукторная стойка. В мастерской Эвлалии такого оборудования не нашли.

- Одинокая кукольница могла заказать партию, - сказал Корнев.

- Да. И это всё ещё не оправдание. Но тогда ищите заказ на десятки узлов, а не изготовление трёх по одному.

Я взяла иглу и очистила внутренний паз бойка. Под чёрной смазкой проступила цифра.

Семнадцать.

На детали птицы была двадцать третья. На обломке балерины после очистки показалась девятка.

- Номера партий? - спросил эксперт.

- Или номера сборщика. Проверим остальные.

В шкафу хранились мелкие детали, изъятые на выставке и в мастерской Игната. Демьян долго сверял печати, прежде чем открыть дверцу. На пяти стойках нашлись цифры от одиннадцати до двадцати восьми.

Серийность перестала быть предположением.

- Эвлалия могла получить готовые узлы, - сказал Корнев.

- Или заказать. Или участвовать в разработке. Но она не изготовила их одна за своим столом. На таком количестве деталей одинаково ошибается станок, не человек.

К полудню у нас появилась таблица из восьми признаков: след зажима, борозда развертки, смещённый центр, номер, состав припоя, синяя паста, шаг пружины и форма заклёпки. Ни один признак не называл убийцу. Вместе они выводили производство за пределы мастерской Ратниковой.

Корнев забрал протокол.

- Вы довольны?

Я посмотрела на закрытую дверь.

- Мне разрешили доказать, что я не могла одна изготовить преступление, в котором меня обвиняют. Счастье несколько узкое.

- Для следствия ширины достаточно.

- Для жизни нет.

Он хотел ответить, но Демьян сообщил о посетителе.

Марк вошёл с медицинским саквояжем и разрешением на осмотр. За ним никого не было.

Я ненавидела собственное разочарование. Арсению запретили встречи. Я знала. Всё равно посмотрела в коридор, прежде чем дверь закрылась.

Марк заметил.

- Князь не прячется за лестницей. Корнев выставил караул даже у выхода из дома.

- Я проверяла, нет ли сквозняка.

- Разумеется. Снимайте ортез.

Он осмотрел потёртость на запястье, проверил левый ожог и заменил повязку.

- Кожу наручником не повредили. Сегодня инструментами не больше двух часов подряд.

- Уже три.

- Тогда у технической комиссии хуже со счётом, чем с наручниками.

Марк вынул из саквояжа тонкую тетрадь.

На обложке Милолика нарисовала семь цветов. Шесть были раскрашены, седьмой оставался белым.

- Передать разрешено после проверки, - сказал он. - Я прочитал каждую страницу. Тайных посланий нет.

- Она знает, что вы читали?

- Сама потребовала. Сказала, иначе вы решите, что она нарушила правила.

Я открыла дневник.

Записи шли неровными строчками. Часть Мила сделала левой рукой, несколько слов вывела правой. Они были крупными, буквы заваливались, чернила расплывались там, где перо задерживалось.

«Утро. Палец согнулся три раза правильно. Четвёртый не считаем, потому что помогло плечо».

Ниже:

«Пуговицы сегодня не делала. Рука устала после ключа. Ненила хотела помочь, но я положила её руку на стол».

Я рассмеялась.

- Ненила не обиделась?

- Обиделась. Потом записала время отдыха.

Следующая страница содержала таблицу чувствительности. Марк продолжал осмотры, Арсений считал интервалы, Ненила следила за кожей под ремешками. Даже Гордей поставил помету о новом мягком валике.

Без меня работа не остановилась.

Сначала это кольнуло. Я привыкла быть той, кто замечает, объясняет, удерживает. Полезность легко притворяется любовью, особенно если без тебя всё рушится.

Но рука Милы не должна была зависеть от моего присутствия. Ни одна восстановленная функция не считается возвращённой, если её держит чужая ладонь.