- У вас это право пока есть только по приговору. Не стоит им гордиться.

- Я не горжусь.

- Но пользуетесь.

- Достаточно, - сказала я. - Один принёс полезный инструмент. Второй обеспечил доступ к уликам. Оба можете перестать метить комнату взглядами.

Фаддей рассмеялся.

Арсений стал ещё вежливее.

- Я не понимаю, о чём вы.

- Конечно. Князья ревнуют исключительно в интересах следствия.

Он посмотрел на меня. На секунду холод исчез, но тут же вернулся.

- Господин Яровец может работать в малой мастерской под надзором. Госпожа Ратникова продолжит занятия с Милоликой по прежнему расписанию.

- Благодарю за разрешение, - сказала я.

- Это не разрешение.

- Тогда перестаньте формулировать каждую фразу как приказ.

Фаддей поднял футляр.

- Я приду утром.

- Чиновник комиссии будет присутствовать, - ответил Арсений.

- Приводите двух. Вдруг один не заметит, как я похищу мастера в рупоре.

Дверь за ним закрылась.

Я начала складывать записи. Арсений молча взял чистый цилиндр и убрал в коробку.

- Вы сердитесь на меня? - спросила я.

- Нет.

- Плохо лжёте.

- Сегодня я уже достаточно говорил правду.

- Правда не расходуется по дневной норме.

Он поставил коробку на полку.

- Вы доверяете Яровцу.

- В работе. Он не хватает у меня инструмент, когда видит повреждённую руку, и не пытается всё сделать вместо меня.

- Я тоже не хватаю у вас инструменты.

- Вы просто запираете мастерскую.

Он сжал челюсть.

В комнату вошла Милолика. Ненила осталась у двери с шалью в руках.

- Я слышала, вы спорите, - сказала Мила.

- Мы обсуждаем исследование, - ответил Арсений.

- Очень громко обсуждаете, кто будет держать Таисии линейку.

Я отвернулась к столу, чтобы не улыбнуться.

Милолика подошла и посмотрела на фонограф.

- Фаддей доказал подделку?

- Помог доказать способ, - сказала я.

- А папа?

Арсений нахмурился.

- Я предоставил записи.

- Значит, пока Фаддей полезнее.

- Милолика.

- Что? Вы оба смотрите друг на друга так, будто собираетесь соревноваться. Лучше соревнуйтесь не лицами.

Она подняла правую руку и осторожно согнула указательный палец. Движение было коротким, но самостоятельным.

- Соревнуйтесь пользой.

Глава 20. Память дерева

Сгоревшая книга молчит. Дерево, если его не бросили в ту же печь, иногда оказывается разговорчивее людей.

Утром Гордей привёз из третьего цеха шесть сборочных форм. Они выглядели как грубые деревянные туловища без голов и рук. На таких болванках мастера подгоняли внутренние рамы кукол: прикладывали пластины, отмечали отверстия, проверяли, не цепляет ли пружина корпус.

- Книги заказов забрали до опечатывания, - сказал Гордей. - Ящики с бумагами вынесли через угольный двор. А формы никому не понадобились.

Он поставил последнюю болванку на стол малой мастерской. По бокам шли тёмные следы от латунных скоб, на груди остались проколы разной глубины.

Фаддей уже собирал фонограф у окна. Арсений присутствовал под надзором чиновника, хотя формально не мог участвовать в делах мануфактуры. Корнев назвал это домашним осмотром улик. Всеслав назвал бы нарушением, но его не пригласили.

Я провела ногтем по нижнему краю первой формы.

- Здесь насечки.

Гордей наклонился. В древесине виднелись две короткие линии, затем промежуток и ещё четыре.

- Мастера часто отмечают размер, - сказал он.

- Не так. Размер ставят на торце, чтобы видеть в стойке. Эти метки скрываются под корпусом.

Фаддей подошёл с увеличительным стеклом.

- Эвлалия помечала серии, когда не доверяла накладным.

- Ты знал? - спросила я.

- Видел на театральных куклах. Одна черта означала обычный корпус. Две рядом - двойную стенку для дополнительного механизма.

Арсений взял вторую форму.

- Здесь три пары.

- Не три пары, - сказал Фаддей. - Две пары и номер заказа между ними.

Они одновременно потянулись к стеклу. Мила была права: пользой мужчины тоже умели соревноваться, только делали это с более серьёзными лицами.

Я разложила формы по размеру и срисовала насечки. Правая рука быстро устала, поэтому карандаш держала левой, не касаясь ожога основанием ладони. Буквы выходили кривыми. Фаддей молча переворачивал болванки, Арсений записывал цифры в чистую таблицу.

На четырёх формах повторялся знак двойного корпуса. Рядом стояли номера: семнадцать, двадцать один, двадцать один снова, тридцать четыре.

- Почему один номер дважды? - спросил Корнев.

- Два одинаковых корпуса в одной партии, - предположил Гордей.

- Или оригинал и замена, - сказала я.

Фаддей нашёл на торце едва заметную букву «Р» с раздвоенным хвостом.

- Реле, - произнёс Гордей. - Мы получали списанные железнодорожные реле для пружин и контактов. Дешёвый металл, но хорошая медь. Партии отмечали буквой.

Арсений сверился с сохранившимся складским перечнем.

- Номер двадцать один проходил как двести реле с северной ветки. После разборки из них должны были сделать заводные птицы для лечебниц.

- А сделали двойные корпуса, - сказала я.

- Не обязательно все, - возразил Корнев. - Насечки доказывают намерение мастера. Не содержимое отправленных ящиков.

Я подняла форму к свету. На внутренней выемке сохранилась белая крошка.

- Мел.

Гордей потёр её пальцем.

- В цехе мы пользуемся красным разметочным порошком. Белым маркируют лечебные учреждения.

Арсений нашёл в перечне получателя.

- Лечебница Леокадии Ордынцевой. Благотворительная партия.

Имя было мне знакомо. Леокадия осматривала Милу после взрыва вместе с Марком, а позже спорила с ним о состоянии нерва. Руфина состояла попечительницей её лечебницы.

- Едем туда, - сказала я.

Чиновник у двери кашлянул.

- Князю запрещено покидать дом.

- Я помню, - ответил Арсений.

Он произнёс это без раздражения, что было хуже.

Корнев решил взять меня, Фаддея и Гордея. Перед отъездом Арсений передал мне таблицу.

- Не входите на склад без управления.

- Это просьба или приказ?

- Просьба.

Я взяла лист.

- Учитесь быстро.

- Учитель настойчивый.

Наши пальцы коснулись бумаги с разных сторон. Он отпустил первым.

Лечебница Ордынцевой занимала светлый каменный дом на окраине города. Во дворе дети в одинаковых серых пальто катали обруч. При виде закрытого экипажа они остановились, но Леокадия вышла навстречу прежде, чем служитель успел нас объявить.

Она была высокой женщиной лет пятидесяти, с коротко остриженными седыми волосами и руками, испачканными фиолетовыми чернилами.

- Если вы привезли ещё одну комиссию, оставьте её в экипаже, - сказала она Корневу. - Прошлая перепутала операционную с кладовой и опечатала бинты.

- Нам нужны записи о благотворительных игрушках, - ответил он.

- Тогда вы ошиблись дверью меньше.

В кабинете Леокадия выслушала объяснение, не перебивая. Когда Гордей упомянул двойные корпуса, она сняла очки.

- Вы хотите сказать, что через мою лечебницу провозили механизмы для бомб?

- Хотим проверить, - сказала я. - Игрушки могли подменить после вашего осмотра.

- Или до него.

Она встала.

- Я не позволю защищать моё имя догадками. Пойдёмте в архив.

Архив находился в подвале рядом с прачечной. Там было тепло, пахло крахмалом и влажной бумагой. Леокадия сама нашла книгу поступлений за нужный месяц.

В ней числились четыре ящика заводных птиц и кукол. Их приняли, осмотрели внешне, затем отправили на благотворительный железнодорожный склад для распределения по школам и приютам.

- Вскрывали корпуса? - спросила я.

- Нет. Проверяли, нет ли острых краёв, отслаивающейся краски и мелких деталей. Мы не разбираем каждую игрушку.

- Кто доставлял?