Арсений находился среди свидетелей, не за столом технического совета. На виске белела узкая полоска пластыря. Милолику не вызывали. Её телеграмму и схему приняли как документы, но десятилетнего ребёнка освободили от публичного рассказа.

Корнев представлял доказательства без торжества.

Фрагменты цилиндра Феликса лежали в запечатанном футляре. Фаддей подтвердил отсутствие монтажных швов и совпадение голоса с тремя подлинными записями. Рядом находился стенографический протокол единственного воспроизведения, подписанный девятью свидетелями.

Из благотворительного управления изъяли закрытую книгу, которую Руфина предлагала мне в павильоне. В ней стояли партии Ольховой, платежи людям Всеслава и запись о прекращении заказов Эвлалией до взрыва. Исправленная дата на конверте перестала быть единственным доказательством её отказа.

Два платёжных кода вернули следствие к прежним «несчастным случаям» на складе. Семьям двух погибших караульных передали деньги через контору Всеслава в те же дни, когда исчезли их показания о вскрытых ящиках. Старые дела соединили с новой книгой и свидетельством приказчика.

Дежурный врач лечебницы признал, что предупредил Руфину о риске ранней дозы морфия для сердца Феликса. Он исполнил её письменное распоряжение и затем подписал ложную копию журнала. Оригинал назначения нашли в его домашнем сейфе.

Рабочие говорили о подменённых партиях, ночных платформах и приказах уничтожать формы. Аграфена Лукова повторила показания. Гордей пришёл с рукой на перевязи и принёс разъёмную рукоять напильника.

К полудню прокурор перечислил новые обвинения.

Всеславу предъявили организацию незаконных перевозок, подделку голоса Феликса, убийство Савелия Мартова, два связанных эпизода гибели складских свидетелей, покушение на Милолику и рабочих, а также попытку уничтожить архив.

Руфине предъявили контрабанду, сокрытие доказательств, давление на свидетелей и умышленное ускорение смерти Феликса. До суда она оставалась в закрытой лечебнице под охраной из-за перелома голени.

Председатель Сафронов поднял последний лист.

- Комиссия установила: Эвлалия Ратникова изготавливала незаконные скрытые полости по закрытым заказам, но прекратила работу и пыталась предупредить Феликса. Взрыв автомата и смерть людей на выставке организованы без её участия. Поддельная запись послужила основанием ошибочного приговора.

Я слушала собственное имя и не пыталась решить, кому именно принадлежит облегчение.

- Приговор по делу о взрыве отменить, - продолжил Сафронов. - Эвлалию Ратникову по обвинению в убийстве и диверсии оправдать.

В зале заговорили. Фаддей закрыл глаза. Арсений не двинулся, но его рука разжалась на спинке скамьи.

Сафронов постучал карандашом.

- Материалы об изготовлении тайников выделены в отдельное производство. Заседание по нему состоится завтра. До решения госпожа Ратникова остаётся под надзором комиссии.

Браслет всё ещё лежал на моём запястье.

Но обвинения во взрыве на нём больше не было.

Глава 35. Право на своё имя

На следующий день прокурор спросил, считаю ли я Эвлалию Ратникову невиновной.

- Во взрыве? Да.

- Во всём, что установило следствие.

- Нет.

Он явно ожидал другого ответа. После вчерашнего оправдания удобнее было бы выбрать одну из двух женщин: чудовище, которым Эвлалию сделали на первом суде, или безупречную жертву, которую требовалось вернуть публике. Живой человек между этими версиями помещался плохо.

Заседание проходило в меньшем зале. Газетчиков оставили за дверью. За столом сидели Сафронов, двое судебных чиновников и технический эксперт. Корнев принёс закрытую книгу. Фаддей держал письмо Эвлалии о прекращении заказов. Арсений находился на скамье свидетелей, не ближе остальных.

Демьян стоял у моей двери. На левом запястье оставался браслет без цепи.

- Что именно вы признаёте? - спросил прокурор.

- Эвлалия изготавливала скрытые полости, достаточно прочные для опасных грузов. Первые могли служить театру. Позднее формулировки заказов стали яснее. Она не знала всей сети, но понимала, что тайники нужны не для бумажных цветов.

- Откуда вам известно, что она понимала?

- Из её книг и писем. Она требовала доплату за герметизацию и усиленные замки. Прятала заказы от Фаддея. Хранила ключ от сейфа так, чтобы даже он не нашёл без её решения. Люди скрывают не то, что считают обычной работой.

Фаддей не отвёл глаз.

- Однако вы просите освободить её от наказания, - сказал прокурор.

- Я прошу назначить наказание за сделанное, а не за удобный чужой взрыв.

Сафронов перелистнул закрытую книгу.

- Здесь отмечено, что за пять недель до праздника Эвлалия отказалась от заказов. Затем она передала Феликсу номера партий.

- Да. Она остановилась поздно, но остановилась. Попыталась предупредить человека, который мог вывести сеть наружу. Это не отменяет тайников. И тайники не превращают её в убийцу.

Прокурор подошёл к столу с инструментами, изъятыми в Старых рядах.

- Вы говорите о прежней Эвлалии в третьем лице. Почему?

В первом суде она три недели изображала безумие, пыталась съесть обвинительный акт и называла себя посланницей святой. Теперь любой честный ответ звучал не менее невероятно.

- Потому что её решений я не помню. Я очнулась в её теле в арестантском фургоне и назвала себя Таисией. Вы можете счесть это последствием травмы, болезнью или ложью. Но судите поступки по документам. Не по тому, насколько удобно вам моё объяснение.

- Вы отказываетесь от имени Эвлалии Ратниковой?

Я посмотрела на её тонкие пальцы. Теперь они были и моими: правая кисть в ортезе, на левой ладони бледный новый рубец поверх старых следов резца.

- Нет. Это имя принадлежит женщине, которая создавала игрушки, испугалась, ошиблась и всё-таки попыталась остановиться. Я не стану присваивать её хорошие работы и отдавать ей только вину. Но меня зовут Таисия.

Сафронов что-то записал на полях.

- Суд рассматривает действия, не устройство души, - сказал он.

- Наконец мы согласны.

Уголок его рта дрогнул. Прокурор не оценил.

Приговор занял одну страницу. За изготовление и сокрытие неучтённых специальных полостей Эвлалии назначили два месяца заключения и денежное взыскание. Срок исчисляли с первого дня ареста. Три недели следственной тюрьмы, этап, домашнее содержание и последующая комиссия превышали назначенный срок. Штраф покрывался из двенадцати тысяч рублей, изъятых после взрыва; остаток возвращали мастерской.

- Освободить в зале, - прочитал Сафронов.

Демьян подошёл с ключом.

- Левую руку, - сказал он по привычке.

Я протянула. Замок щёлкнул, железо раскрылось.

На коже осталась светлая полоса. Никакой торжественной музыки не последовало. За дверью кашлянул газетчик, чиновник уронил перо, кто-то попросил открыть окно.

- Куда вы теперь? - спросил Демьян.

Вопрос оказался сложнее приговора.

- Сначала к Милолике.

- Сопровождение не требуется.

- Знаю.

Я сняла браслет сама и положила на стол.

В тот же день гражданская палата удовлетворила моё ходатайство об имени. В реестре осталось примечание «прежде Эвлалия», но основная строка теперь читалась: «Таисия Ратникова». Бумага не объясняла, как я попала в этот век. Зато больше не требовала откликаться на имя только потому, что его выбрали до меня.

Через три недели Милолика застегнула седьмую пуговицу.

Не с первого раза.

Мы занимались в восстановленной классной комнате Серебряного ключа. После пожара здесь заменили два окна и сняли слуховую трубу из стены. На учебной планке были пришиты семь пуговиц разного размера. Мила держала ткань левой рукой, правой подводила край петли указательным и средним пальцами. Большой помогал сбоку, но чувствовал давление хуже остальных.

Первые три она застегнула быстро. На четвёртой остановилась, встряхнула плечо и положила руку на валик.