Сидеть пришлось на узкой скамье между шкафом и стеной. Колено Арсения касалось моего платья. Если я отодвигалась, левое плечо упиралось в деревянную дверцу. От неё пахло старым воском.

Сначала мы слушали дом: шаги караула, треск печи, далёкий кашель. Потом в гостиной открылась дверь.

- Бумаги готовы, - произнёс голос Всеслава.

Человек, ответивший ему, говорил тихо. Слова проходили по трубе с металлическим привкусом.

- ...слишком рано. После выстрела все вагоны считают.

- Не все, - сказал Всеслав. - Последний вагон числится пустым.

- Старуха не согласится.

- Её согласие потребуется позже.

Я почувствовала, как Арсений напрягся. Его рука легла на край скамьи рядом с моей юбкой.

- А кукольница? - спросил неизвестный.

- До слушания она никуда не денется. Потом её подпись сделает остальное.

- Ратникова что-то вспомнила.

- Ратникова слишком много придумала. Это разные вещи.

Стул в гостиной скрипнул.

- Последний вагон уходит когда?

- Как только я подпишу уничтожение списанного лома. Ночью со среды на четверг.

- Через северную ветку?

Вместо ответа Всеслав постучал чем-то по столу. Два коротких удара, один длинный.

Неизвестный поднялся.

- Если Дымарский заговорит про рабочего, вагон не дойдёт.

Шаги удалились. Мы не видели лица второго человека. Труба передавала голос, но глотала направление и возраст.

Арсений наклонился к самому моему уху.

- Уходим через пять минут.

Его дыхание коснулось виска. В тесноте это было почти прикосновением, хотя ни один из нас не двигался. Я слышала, как он дышит. Ровно, слишком ровно. Моя правая рука лежала на колене в ортезе, левая была прижата к груди, и всё равно мне казалось, будто между нами не осталось ни одного безопасного места.

- Вы знали про рабочего? - шепнула я.

Он не ответил.

В гостиной закрылась дверь.

Тишина стала плотнее. Я повернула голову и почти коснулась его губ. Даже в темноте увидела, как он смотрит на меня.

Не на повязки. Не на ортез. Не на улику.

На меня.

- Таисия, - сказал он так тихо, что труба не могла украсть это имя.

Снаружи щёлкнул замок.

Мы одновременно отпрянули. Дверь гардеробной открылась, впустив полоску света.

На пороге стояла Милолика в халате. Ненила держала лампу за её плечом.

- Я услышала голоса в стене, - сказала Мила. - А Ненила не могла открыть тугой нижний крючок.

Она подняла правую руку.

Пальцы ещё дрожали, большой палец лежал неловко, но крючок на двери был откинут.

- Поэтому я открыла сама.

Глава 17. Человек без алиби

- Где вы были той ночью?

Корнев задал вопрос прежде, чем снял мокрое пальто. Капли с его воротника падали на паркет кабинета, и старший лакей смотрел на них с таким страданием, будто следователь топил не снег, а фамильное серебро.

Арсений стоял у окна. После ночи в гардеробной он успел только сменить рубашку и жилет. Я осталась в том же сером платье, на подоле которого темнела пыль от старого ковра.

- Какой именно? - спросил Арсений.

- В ночь, когда поддельный цилиндр установили в Златокрылую. Вы покинули дом через конюшенный двор в одиннадцать часов и вернулись после двух.

Арсений не повернулся.

Корнев вынул из папки лист.

- Кучер видел, как вы сами седлали гнедого. Караульный у северных ворот получил от вас приказ забыть об этом. Он старался. Получилось плохо.

- Откуда вы узнали? - спросила я.

- Караульный задолжал в трактире и попытался продать сведения двум людям сразу. Вторым оказался мой помощник.

- Предприимчивый человек, - сказала я. - Только направление выбрал неудачно.

Корнев едва заметно повёл левым ухом к моему голосу. Я знала, что с этой стороны он слышит хуже, и повторила спокойнее:

- Князь вернулся до рассвета?

- В два двадцать. Время отмечено в воротной книге. Запись пытались стереть.

Теперь Арсений обернулся.

- Я приказал никому не сообщать о поездке. Запись испортил не я.

- Это должно меня утешить? - спросил Корнев.

- Нет.

- Тогда назовите место и человека.

Арсений посмотрел на меня. Не с просьбой. Скорее с предупреждением.

Я сняла ортез с правой руки и положила его на стол. После ночи кожа под ремешками вспотела, пальцам требовался отдых.

- Выйдите, Таисия, - сказал он.

- Нет.

- Это следственное дело.

- Моей подписью оплачены коробки для вашего следственного дела. Моими руками остановлен ваш семейный автомат. И кто-то собирается использовать меня на публичном слушании. Я достаточно внутри.

Корнев закрыл папку.

- Госпожа Ратникова права.

Арсений нахмурился.

- Вам необязательно поддерживать её всякий раз.

- Я поддерживаю не её. Я поддерживаю полезную привычку отвечать на вопросы.

В дверь постучали. Ненила сообщила, что Милолика ждёт меня в классной комнате. Я попросила перенести занятие на полчаса и повернулась к Арсению.

- Вы слышали ночью слова про рабочего, - сказала я. - Поэтому промолчали в гардеробной. Это тот человек, к которому вы ездили?

Он подошёл к камину, хотя огонь почти погас.

- Его звали Савелий Мартов. Он работал на мануфактуре грузовым смотрителем. Три месяца назад его уволили за пьянство и пропажу накладных.

- И он предложил вам сведения о контрабанде?

- Письмо пришло в день монтажа записи. Мартов утверждал, что видел, как списанные детали загружали в вагоны под видом игрушек. Требовал встречи без охраны.

Корнев раскрыл папку снова.

- Где?

- У старого водосброса за северной мельницей.

- Почему вы поехали один?

- Потому что Мартов написал: если увидит людей управления, уйдёт.

- И вы решили, что княжеская гордость заменит свидетелей, - сказала я.

Арсений резко повернулся.

- Я решил получить доказательства до открытия выставки.

- Получили?

- Нет. Он пришёл напуганным, без бумаг. Сказал, что накладные спрятаны в последнем вагоне состава, который числится пустым. Назвал третью мастерскую и человека с перстнем, который никогда не спускается в цеха. Потом услышал лошадь на дороге и убежал.

- Вы преследовали его? - спросил Корнев.

- До моста. Он скрылся между складами.

- И вы никому не сообщили.

- Я послал двух людей искать его утром.

- Ваших людей, не управление.

- Я не знал, кому в управлении доверять.

Корнев коротко постучал пальцем по папке. Один раз, потом второй. Так он, кажется, сдерживал раздражение.

- А теперь не знаете, кто подделал запись, но подарили ему ночь без алиби.

Арсений ничего не ответил.

Я смотрела на него и чувствовала не жалость, а злость. Не ту, что обжигает. Ту, что заставляет говорить точно.

- Вы требовали от меня признать подпись, которая могла отправить меня на каторгу, - сказала я. - А сами спрятали часть истории, потому что она вам неудобна.

- Я не хотел втягивать вас.

- Поздно. И дело не во мне. Вы всё время решаете, какую правду другие выдержат. Потом удивляетесь, что вокруг вас остаются только удобные половины.

Корнев убрал лист в папку.

- Сегодня семейный совет мануфактуры. Я обязан представить сведения о вашей поездке. До выяснения вы не покинете дом даже по моему разрешению.

- Вчера вы позволили мне присутствовать при осмотре.

- Вчера у меня не было вашего тайного водосброса.

Он ушёл, оставив на паркете цепочку мокрых следов.

Арсений взял кочергу и пошевелил угли.

- Вы довольны?

- Нет.

- Но сказали всё, что хотели.

- Я хочу, чтобы вы перестали путать одиночество с ответственностью.

Он поставил кочергу слишком резко. Железо звякнуло.

- А я хочу, чтобы вы иногда позволяли мне защищать вас.

- От сведений?

- От последствий.

- Защита, о которой не просят, часто удивительно похожа на клетку.