- Вы даже не видели ребёнка.

- Поэтому и не обещаю результата.

В кабинете стало теснее, хотя никто не приблизился.

- Месяц, - сказал Арсений. - Вы проведёте месяц в моём доме. Под охраной. Осмотрите Милолику, изготовите всё необходимое и выясните, кто переделал птицу. Если подтвердится, что вы не причастны ко второму устройству, я добьюсь пересмотра приговора.

- А если рука не восстановится за месяц?

- Тогда...

- Нет. Сначала услышьте. Нерв не знает ваших сроков. Сухожилие не уважает титулы. За месяц можно оценить состояние, подобрать фиксацию, начать возвращать движение. Нельзя заранее назначить день исцеления.

Он молчал.

Я отодвинула пустую кружку.

- Мне нужны условия. Осмотр только с врачом. Я прекращаю занятие, если вижу опасную боль или отёк, даже если вы требуете продолжать. Девочка имеет право отказаться. Мне нужен доступ к инструментам и материалам под вашим надзором. Все изменения мы записываем, чтобы не спорить по памяти.

- Вы торгуетесь за возможность избежать каторги.

- Я торгуюсь за то, чтобы ваша дочь не стала ценой моей отсрочки.

Корнев перестал листать бумаги.

Арсений прошёл к окну. На платформе грузчики откатывали ящики с игрушками в отдельный пакгауз. Движения князя оставались спокойными, но пальцы на подоконнике легли рядом, точно винты, рассортированные по размеру.

- Врач присутствует при осмотре, - сказал он. - Инструменты выдаются по описи. Занятия прекращаются по медицинской причине, а не по вашему капризу. Милолика вправе отказаться.

- И никто не заставляет её общаться со мной вне занятий.

- Согласен.

- Мне нужны бумаги Эвлалии и доступ к обломкам балерины.

- После первого осмотра.

- До него. Я хочу понимать, что именно ранило ребёнка.

Он повернулся.

- Вы получите обломки завтра. В моём доме. Из дома не выходите без сопровождения. С прислугой не остаётесь наедине. Любой инструмент возвращаете после работы.

- А если я замечу ещё одно устройство?

- Сначала говорите мне.

- Если рядом ребёнок и остаются секунды, сначала действую.

В его глазах снова появился тот холод, который я видела у пакгауза.

- Одно действие, которое вы сочтёте полезным, а я опасным, вернёт вас в тюремный фургон.

- Тогда постарайтесь отличать опасность от неповиновения.

Корнев кашлянул, скрывая то ли смешок, то ли неудовольствие.

Арсений протянул руку.

Не для рукопожатия. Для формального подтверждения он указал на лист протокола. Корнев записал условия, дал нам прочитать и подвинул перо.

Я подписалась именем Эвлалии Ратниковой. Рука вывела буквы легко, почти красиво.

Рядом князь поставил короткую подпись: «А. Дымарский».

Наша первая договорённость выглядела как контракт между человеком, который мог вернуть меня в кандалы, и женщиной, которой предстояло войти в дом погибшего. Любовной ноты в этом не нашёл бы даже очень старательный музыкант.

Корнев запечатал протокол. Жандарм уже открыл дверь, когда следователь остановил нас.

- Ещё одно.

Он развернул свёрток, принесённый после осмотра ящиков. На ладони лежала крошечная стальная пластинка, снятая со дна снегиря. Её отмыли от смазки. Под копотью проступили буквы и корона.

Арсений взял пластинку двумя пальцами.

- Наше клеймо.

- Мануфактура Дымарских? - уточнила я.

- Третий точный цех, - ответил он. - Доступ только по именным пропускам.

Корнев закрыл коробку с капсюлем.

- Похоже, ваше сиятельство, арестантку вы везёте не только в дом. Вы везёте её прямо внутрь собственного дела.

Глава 3. Рука, которая не слушается

- Она не войдёт в детскую.

Женщина, произнёсшая это, стояла на верхней ступени лестницы и держала связку ключей обеими руками. Ей было около пятидесяти пяти. Строгие седые волосы, простое тёмное платье, на носу очки в тонкой оправе. Не служанка, хотя встретила нас вместе с дворецким. Скорее учительница или компаньонка, привыкшая защищать свою территорию словами, а не поклонами.

За её спиной электрические лампы освещали просторный холл «Серебряного ключа». Дом оказался не похож на дворец. Никакой позолоты, колонн и парадных доспехов. У стены стояла модель железнодорожного моста, под лестницей виднелся распределительный щит с фарфоровыми предохранителями. Латунные провода тянулись поверх панелей в аккуратных коробах.

Арсений снял пальто и передал дворецкому. Я осталась в сером тюремном платье и казённом плаще, выданном на станции. Мокрый подол оставлял на каменном полу грязные полукружья.

- Неонила Андреевна, - сказал князь, - решение уже принято.

- Вами. Не Милой.

- Осмотр проведёт Вельский. Ратникова будет при нём.

- Милолика видела, как эта женщина поставила куклу на стол.

Лица слуг сделались неподвижными. Никто не смотрел на меня прямо. В таком доме ненависть умела пользоваться хорошими манерами.

- Тогда спросим Милолику, - предложила я.

Неонила спустилась на одну ступень.

- Вы не имеете права произносить её имя.

- А вы не имеете права отвечать вместо неё.

Арсений взглянул на меня. На станции мы договорились, что девочка может отказаться. Сейчас ему предстояло выяснить, распространяется ли условие на случай, когда отказ облегчает жизнь всем взрослым.

- Эвлалию поместить в комнату у старой мастерской, - распорядился он дворецкому. - У двери охрана. Вызовите доктора.

- А ребёнок? - спросила Неонила.

Сверху что-то загремело.

По лестнице покатился деревянный волчок. Он ударился о перила, перескочил через две ступени и полетел мне прямо в лицо.

Я успела заслониться ладонью. Игрушка стукнула по запястью и упала на камень, продолжая крутиться.

На площадке второго этажа стояла девочка.

Худая, бледная, с тёмной косой через плечо. Правую руку она держала в белой перевязи, прижав к груди. На левой осталась короткая пеньковая верёвка, которой был раскручен волчок.

- Милолика! - ахнула Неонила.

- Я промахнулась, - сказала девочка. - Хотела в нос.

Арсений поднялся на первую ступень.

- Спустись, пожалуйста.

- Чтобы она посмотрела, как я теперь уродливо ем?

Вопрос предназначался отцу, но глаза Милолики не отрывались от моего лица.

Я подняла волчок. Простая хорошая работа: буковое тело, стальной стержень, медное кольцо для устойчивости. На боку осталась вмятина от ступени.

- В нос не стоит, - сказала я. - Волчок потеряет равновесие. Для таких целей лучше брать деревянный шар.

Дворецкий издал странный кашель. Неонила побледнела ещё сильнее.

Милолика прищурилась.

- Вы смеётесь надо мной?

- Нет. Объясняю устройство.

- Я знаю, как он устроен.

- Тогда понимаете, почему мне жаль волчок.

Она начала спускаться. Неонила попыталась взять её под здоровую руку, но девочка отстранилась. Арсений тоже не двинулся навстречу. Это далось ему заметно труднее, чем обезвредить птицу.

Милолика остановилась на расстоянии двух шагов.

На правой щеке у неё виднелись три тонкие розовые полосы. Уже зажившие порезы от осколков. Перевязь поддерживала предплечье слишком высоко, плечо было приподнято, шея напряжена. Если носить так ещё месяц, к травме кисти добавятся боли в плече.

- Папа привёз вас чинить меня? - спросила она.

- Я не чиню людей.

- А что делаете?

- Помогаю вернуть движения. Иногда учу делать привычные вещи другим способом.

- У меня ничего не двигается.

- Этого я пока не знаю.

- Доктор знает.

- Значит, он поможет проверить.

Она посмотрела на Арсения.

- Если я скажу нет, её увезут?

Князь выдержал паузу.

- Сегодня она останется в доме в любом случае.

Честный ответ. Не самый утешительный, зато не перекладывал на ребёнка решение о моей судьбе.

- Тогда осматривайте, - сказала Милолика. - Я докажу, что это бесполезно.