- Осмотр можно прекратить в любой момент.

- Вы уже говорили это папе?

- Заставила записать в протокол.

У девочки дрогнули губы. Не улыбка, но её близкий родственник.

Доктора ждали около часа. Мне позволили вымыться в маленькой ванной при комнате, куда меня поселили, и принесли чистое серое платье без тюремных меток. Окно не открывалось, снаружи на двери встал охранник. Я не возражала. После фургона горячая вода и миска густой похлёбки выглядели почти неприличной роскошью.

Комната находилась рядом с мастерской. Сквозь стену доносилось мерное тиканье, хотя часы на каминной полке стояли. В доме работал какой-то большой механизм.

Доктор Марк Вельский приехал к вечеру. Высокий светловолосый мужчина вошёл в детскую с кожаным саквояжем и недовольством человека, которого вызвали не лечить, а защищать уже сделанное.

- Ратникова не врач, - сообщил он вместо приветствия.

- С этим мы согласны, - ответила я.

- Тогда не понимаю, зачем вы здесь.

- Я тоже. Но раз князь решил проверить странную идею, предлагаю не тратить время на взаимные оценки.

Марк посмотрел на Арсения.

- Она и на суде говорила иначе. После взрыва кричала, кусалась и уверяла, что не знает собственного чертежа.

- Мне известно, - коротко сказал князь. - Проведите осмотр вместе.

Детская была приспособлена под долгую болезнь. Рядом с кроватью стоял столик с лекарствами, у окна кресло, на спинке несколько перевязей. Рояль закрывали чехол и стопка книг. Игрушек почти не осталось. После взрыва их, вероятно, убрали без спроса.

Милолика села за низкий рабочий стол. Неонила заняла место рядом, Арсений остался у двери. Восемь глаз следили за каждым моим движением.

- Сначала снимем перевязь, - сказал Марк.

Он подошёл к девочке, но я подняла руку.

- Милолика, позволишь?

- Что именно?

- Доктор снимет перевязь. Я пока не прикоснусь.

Она кивнула.

Марк работал аккуратно. Под белой косынкой оказалась лёгкая лубковая шина, обмотанная мягким полотном. Когда он развязал тесёмки, девочка отвернулась к окну.

Правая кисть была отёчной и бледнее левой. Шрам пересекал ладонь от основания большого пальца к запястью, на тыльной стороне виднелись следы двух небольших разрезов. Пальцы лежали полусогнутыми и казались чужими, приставленными к тонкому предплечью.

Я не стала говорить, что видела хуже. Для человека его собственная травма не делается легче от чужой беды.

- Кости? - спросила я.

- Переломы второй и третьей пястных, - ответил Марк. - Сопоставлены. Один осколок повредил срединный нерв и сухожилие сгибателя. Сухожилие сшито. Рана закрылась без нагноения.

- Когда сняли жёсткую фиксацию?

- Четыре дня назад. Я разрешил осторожные пассивные движения через неделю.

- Через неделю после снятия?

- Через семь недель после операции.

Я присела напротив Милолики.

- Рука холодная бывает?

- Всегда.

- Ночью боль какая: колет, жжёт или тянет?

- Словно в пальцы набили мелкого стекла.

Нервная боль. Не каприз и не слабая воля.

- Какие пальцы?

Она коснулась левой рукой большого, указательного и среднего.

- Эти. Иногда половина четвёртого.

Распределение срединного нерва совпадало.

Я попросила таз с тёплой водой, два кусочка ткани и шёлковую кисточку из швейной корзины Неонилы. Пока служанка приносила воду, сравнила цвет ногтей и капиллярный ответ: мягко нажала на ногтевую пластину и посчитала, как быстро возвращается розовый цвет.

- Теперь закрой глаза, - попросила я девочку. - Я буду касаться здоровой и больной руки. Говори, где чувствуешь и чем именно.

- А если совру?

- Получим бесполезную запись и завтра повторим.

Она закрыла глаза.

На мизинце чувствительность сохранилась почти нормально. На указательном Милолика путала кисточку с кусочком ткани. Большой палец не ощущал лёгкое прикосновение, но от более сильного давления девочка вздрагивала.

- Больно? - спросил Арсений от двери.

Милолика открыла глаза.

- Я сама скажу.

Он сжал губы и отступил на полшага.

Следующей была температура. Я опустила один кусочек ткани в тёплую воду, другой оставила сухим. Девочка различала тепло на ладони, но хуже на кончиках пальцев. Кровообращение работало. Нерв передавал хотя бы часть сигналов. Это не обещало быстрого восстановления, но давало направление.

- Теперь движение, - сказал Марк. - Не вижу смысла откладывать.

Он поддержал запястье и осторожно начал разгибать указательный палец.

Милолика побелела.

- Стоп, - сказала я.

- Я не достиг даже половины допустимого угла.

- Она перестала дышать.

- После операции всегда больно.

- Боль не означает, что нужно двигаться вслепую. Милолика, где болит?

Девочка показала на шрам у основания ладони.

Я попросила её сначала пошевелить пальцем самой. Ничего заметного не произошло, но сухожилие под кожей напряглось.

- Ещё раз. Не сильнее. Просто представь, что хочешь поцарапать стол подушечкой пальца.

На этот раз ноготь дрогнул на долю миллиметра.

Арсений подался вперёд.

- Он двинулся.

- Сократилась мышца, - поправила я. - Это хороший знак. Но пока только знак.

Марк проверил движение сам, удерживая остальные пальцы.

- Сгибатель работает, - признал он. - Слабо.

- После шести недель покоя иначе быть не может. Насколько срослись кости?

- На снимках...

Он остановился. Рентген здесь, видимо, существовал, но был редкостью.

- Последний снимок делали двенадцать дней назад. Костная мозоль достаточная. Я опасаюсь разрыва шва на сухожилии.

- Обоснованно. Поэтому начнём не с силы. Снимем лишнее напряжение, будем поддерживать запястье и двигать пальцы в безопасном диапазоне.

- Механизмом?

- Сначала руками. Потом лёгкой шиной с регулируемой тягой. Никаких сильных пружин.

Марк скрестил руки.

- Вы называете шину другим словом и выдаёте за открытие.

- Нет. Я предлагаю записать исходные углы, отёк, чувствительность и то, что Милолика способна делать в быту. Через неделю повторим. Если станет хуже, вы окажетесь правы не по должности, а по результату.

Он посмотрел на меня внимательнее.

- Чем измерять угол?

- Транспортиром, двумя деревянными планками и заклёпкой. Завтра сделаю.

- Под охраной, - напомнил Арсений.

Я повернулась к нему.

- Инструменты по описи. Я помню.

Милолика всё ещё держала глаза закрытыми.

- А когда я снова смогу играть?

Никто не ответил сразу. На закрытом рояле лежала пыльная полоска там, где раньше стояли ноты.

- Не знаю, - сказала я. - Может быть, движения хватит для простых вещей, но не для быстрой игры. Может быть, вернётся больше. Сейчас рано решать.

Неонила недовольно качнула головой. Ей хотелось надежды, которую можно завернуть в красивую бумагу.

Девочка открыла глаза.

- Все говорят «скоро».

- Это слово ничего не измеряет.

- А что измеряет?

- Конкретная вещь, которую ты хочешь делать сама.

Она задумалась. Неонила предложила письмо, Марк ложку. Арсений молчал.

- На моём школьном платье семь пуговиц, - сказала Милолика. - Маленьких. Неонила теперь застёгивает их за меня.

- Милочка...

- Я хочу сама. Все семь.

Я оценила размер пуговиц, который она показала пальцами здоровой руки.

- Хорошая цель. Не на завтра. И не обещаю ровно через месяц. Но будем проверять по одной.

- А если не получится?

- Подберём другой способ застёгивать. Цель не в том, чтобы рука красиво выглядела. Цель в том, чтобы платье слушалось тебя.

Милолика впервые позволила мне коснуться предплечья. Я поддержала запястье, пока Марк накладывал шину свободнее прежнего и опускал перевязь ниже, чтобы плечо не тянуло вверх.

Осмотр занял почти два часа. Мы записали окружность кисти, движение каждого пальца, участки сниженной чувствительности и виды боли. Марк забрал лист с собой, пообещав утром прислать копию операционной записи. Он не стал союзником, но хотя бы перестал смотреть на меня как на уличную шарлатанку.