На последней сохранившейся странице имелся список дежурных. Две сестры, помощник врача, служитель и представительница благотворительного общества.

Руфина Дымарская.

Арсений отступил от стола.

- Где официальный журнал?

- В архиве лечебницы его нет, - сказал Корнев. - Там лежит копия, согласно которой Феликс поступил без признаков жизни и умер до осмотра.

- Кто подписал копию?

- Помощник врача. Он уехал из Ладограда через неделю после похорон. И княгиня Руфина как распорядительница домашней лечебницы.

Арсений посмотрел на сюртук брата.

- Семь часов.

Никто не ответил.

- Я сидел у Милы через две двери, - продолжил он. - Мне сказали, Феликса готовят к погребению. Я сам приказал не тревожить мать. Думал, она прощается.

Он взял модель моста.

Корнев сделал шаг.

- Поставьте на место.

Арсений швырнул модель в стену.

Дерево ударилось о панель и разлетелось. Латунные тяги зазвенели по полу. Одна башня осталась висеть на проволоке, другая раскололась вдоль.

Демьян потянул меня за цепь назад. Я остановила его.

- Он не опасен.

- Сейчас это не очевидно.

Арсений опустился на колени и начал собирать обломки.

Без приказа слуге. Без попытки скрыть то, что сделал. Брал каждый кусок, складывал на ладонь, снова ронял, потому что пальцы дрожали.

Я села на пол напротив. Цепь легла между нами.

- Не надо, - сказал он.

- Что именно?

- Смотреть.

- Тогда поднимите глаза и запретите.

Он не поднял.

Я нашла деревянную ферму и положила рядом с его коленом.

- Я должен был проверить, - произнёс Арсений.

- Вас обманули люди, которым вы доверяли.

- Я добился приговора Эвлалии, потому что проверял всё. Время, чертежи, деньги. А смерть собственного брата принял с чужих слов.

Мне хотелось сказать, что он был рядом с раненой дочерью. Что человек не обязан одновременно удерживать две жизни. Всё это было правдой и сейчас ничего не исправляло.

- Да, - сказала я. - Вы приняли.

Он наконец посмотрел на меня.

В его глазах не было просьбы простить. Только боль и ярость на то, что прошлое уже не поддавалось ремонту.

- И что мне делать с этим?

- Не превращать в ещё один способ наказать себя. У нас есть вырванный лист и человек, который его вырвал.

- Моя мать была рядом.

- Была. Это доказанный факт. Остальное ещё нет.

Корнев услышал.

- Госпожа Ратникова права. Журнал доказывает сокрытие состояния Феликса. Не доказывает причину смерти.

Арсений сжал обломок слишком сильно. Дерево треснуло ещё раз.

- Если он звал меня, а она...

Он не закончил.

Я не коснулась его. Не потому, что не хотела. Потому что прикосновение сейчас могло стать просьбой успокоиться ради меня. Ему не требовалось быть удобным даже в горе.

Мы продолжили собирать молча.

У одной детали моста оказался металлический сердечник. Это была та самая лишняя опора. После удара деревянная оболочка раскололась, открыв длинный плоский зубец.

- Корнев, - позвала я.

Следователь присел.

Зубец был слишком прочным для детали модели и слишком сложным по форме для обычного крепления. На конце имелись две выемки.

Я посмотрела на пол.

Возле ножки стола одна доска отличалась от соседних. Не цветом, а расположением гвоздей. По краю проходила тонкая дугообразная царапина.

- Стойка открывала не только мост.

Арсений взял металлический сердечник и вставил в щель между половицами. Выемки зацепили скрытую скобу. Доска поднялась на толщину пальца.

Корнев позвал фотографа и понятых. Только после снимка пол вскрыли.

Под доской находился узкий металлический футляр. Внутри было пусто, но мягкая подкладка сохраняла круглый след от фонографического цилиндра.

- Ещё одна запись, - сказал Корнев.

- Та, которую стёрли кислотой? - спросил Арсений.

Фаддей должен был сравнить размеры. До его приезда мы не могли утверждать.

Под футляром лежала записка.

Бумага была сложена вчетверо и пропиталась запахом древесины. Почерк совпадал с письмом из лисы.

Арсений развернул лист.

«Если ты нашёл это, первый цилиндр уже могли забрать. Второй я передал туда, где мать не станет искать среди собственного добра».

Ниже Феликс перечислил номера двух благотворительных партий и дату ремонта фонографа Руфины. Последняя строка была написана сильнее, перо прорвало бумагу.

Арсений прочёл вслух:

- «Мать знает цену каждому винту. Боюсь, что и нам она назначила цену».

Он не уронил записку.

Протянул Корневу.

Глава 28. Дверь, которую я ей открою (Фаддей)

(Фаддей)

У испорченного цилиндра было одно достоинство: он не притворялся целым.

Кислота сняла с воска верхний слой, съела звуковую дорожку и оставила серую шероховатость. Я уже третий раз переставлял иглу, менял давление и скорость, хотя после первого понимал, что голоса Феликса мы отсюда не получим. Иногда мастер продолжает работу не ради результата. Просто рукам требуется занятие, пока голова догоняет случившееся.

За перегородкой лаборатории чиновник комиссии переписывал записку из комнаты Феликса. Скрип его пера сбивался всякий раз, когда он доходил до последней строки. Таисия сидела у окна и читала копию медицинского журнала. На правой руке у неё был лёгкий ортез, из-под манжеты левой выглядывал край повязки. Она не листала бумагу раненой ладонью и не старалась скрыть усталость. Прежняя Эвлалия скрыла бы обе вещи, а потом рассердилась на каждого, кто заметил.

Арсения после вчерашнего нарушения надзора оставили в «Серебряном ключе». Корнев разрешил передавать ему копии, но не позволил участвовать в новом осмотре.

Я поднял иглу.

- Дальше только портить.

Корнев подошёл к столу. Чтобы расслышать, он повернул ко мне левое ухо и одновременно смотрел на губы.

- Подтверждаете, что валик и футляр из тайника рассчитаны на один аппарат?

- Диаметр одинаковый. Внутренняя ткань в футляре продавлена тем же широким краем. Но это не доказывает, что кислота уничтожила запись именно из комнаты Феликса.

- А дата ремонта фонографа княгини?

- Доказывает, что Феликс считал её важной. Больше пока ничего.

Следователю не нравились люди, которые просили его поверить. Поэтому со мной он ладил лучше, чем показывал.

Он положил рядом разрешение на осмотр мастерской в Старых рядах.

- Феликс написал, что передал вторую запись туда, где мать не станет искать среди собственного добра. В прежнем обыске помещения княгини не проверялись как место хранения улик. Начнём с книг заказов Ратниковой. Вы знаете, где искать записи о ремонтах?

- Знаю.

Таисия подняла голову.

- А раньше вы об этом не вспоминали?

- Раньше у нас не было даты.

- У вас удивительная память. Она появляется по распоряжению комиссии.

- У меня память мастера. Без размера и даты любая полка превращается в кладбище бумаги.

Она не улыбнулась. И правильно сделала.

В кармане моего жилета лежали два билета на вечерний поезд до Ревеля, паспорт на имя вдовы Татьяны Ратниковой и письмо шведского фабриканта, которому было всё равно, как зовут человека, способного чинить говорящие машины. Фамилию в паспорте я оставил близкую не из сентиментальности. На чужое имя люди оборачиваются слишком медленно.

Место в поезде я выкупил ещё до рассвета. Тогда же договорился, что в Ревеле нас примет капитан грузового парохода. Я не считал это спасением. Спасение любят предлагать сверху, стоя на сухом берегу. Я приготовил дверь. Войти в неё должна была сама Таисия.

Если бы она попросила меня о побеге месяц назад, я бы не поверил.

Теперь она не просила. Поэтому я приготовил всё.

До Старых рядов ехали в закрытом экипаже комиссии. Таисия сидела напротив Корнева, Демьян у двери держал её браслет пристёгнутым к своему поясу. Я ехал рядом с кучером и успевал пожалеть о каждом ухабе. Не из-за холода. Билеты в нагрудном кармане шуршали громче совести.