У лавки игрушек нас встретили двое понятых. Снег на вывеске успел растаять и снова замёрзнуть тонкой коркой. Над дверью висела деревянная кукла без одной туфельки. Эвлалия обещала починить её три года подряд и всякий раз бралась за более срочный заказ.

Прежняя Эвлалия умела заставить латунную птицу наклонить голову так, что покупатель верил в любопытство. Она различала шестерни на ощупь и могла неделю спорить из-за лишней четверти оборота. Ещё она боялась пустой кассы.

Я впервые понял это не по счетам. Однажды она получила деньги за шесть музыкальных лис и вместо меди купила дрова для всей лавки. Был конец зимы, заказчики уже дважды присылали человека напомнить о сроке. Эвлалия сидела на полу возле печи и смеялась, потому что пальцы наконец перестали неметь. Через минуту спросила, не знаю ли я мастера, готового продать пружины в долг.

Я знал. Себя.

Потом появились заказы, о которых нельзя было писать в общей книге. Сначала тайники для театрального реквизита. Затем герметические коробки, слишком прочные для бумажных цветов. Эвлалия говорила, что откажется после следующей партии. Следующая партия всегда оплачивала прошлую.

Я любил её не за страх и не вопреки ему. Я любил женщину целиком, а целиком она умела и создавать прекрасное, и выбирать то, чего потом стыдилась. Ушёл я не в тот день, когда разлюбил. Я ушёл, когда она потребовала верить ей вместо того, чтобы показать заказ.

Это различие не облегчило никому жизнь.

Корнев снял новую бумажную ленту с печати. Дверь отворилась с трудом. Внутри пахло гарью, старым маслом и влажной штукатуркой. После пожара нижний этаж отремонтировали лишь настолько, чтобы не рухнул потолок. На прилавке белели номера, оставленные прежней следственной группой.

- Ничего не трогать без моего разрешения, - сказал Корнев.

- Даже пыль? - спросил я.

- Особенно пыль. Она единственная не меняет показания.

Таисия посмотрела на него с одобрением.

- Запишите эту фразу, господин Яровец. Вам пригодится.

- Если начну записывать все полезные замечания о моём характере, понадобится второй сейф.

Она всё-таки улыбнулась. Ненадолго, но мне хватило.

Мы поднялись в мастерскую. На основном столе лежали инструменты Эвлалии, каждый в очерченном мелом месте. Таисия остановилась перед ними. Я видел, как её пальцы чуть согнулись, узнавая привычный порядок. Она знала, где должен лежать тонкий вороток, хотя смотрела на пустой контур. И не знала, почему на стене осталась светлая полоса от снятой фотографии.

Вот в этом и заключалась разница.

Руки прежней Эвлалии вернулись. Женщина нет.

Мне не требовалось объяснение про другой век, чтобы это признать. Я слышал её тогда, в зимнем саду. Она произносила невозможные вещи без желания удивить. Лжецы берегут главное доказательство до удобной минуты. Таисия выдала свою невозможность в тот момент, когда от неё требовалось всего лишь промолчать.

Корнев открыл шкаф с книгами. Понятые принялись подавать ему пачки квитанций. Демьян остался у лестницы, откуда видел нас всех. Старый испытательный станок занимал дальний угол. Его ремень был снят, но ручной привод работал.

- Нужно проверить нижний ящик, - сказал я.

Таисия подошла. Я установил на стол деревянный корпус, будто собирался показать скрытую защёлку, и повернул рукоять станка. Широкое зубчатое колесо загремело. Для разговора нам требовалось меньше минуты.

Я положил перед ней сложенный лист с расписанием поездов.

- Сегодня в девять сорок отходит поезд на Ревель.

Она посмотрела сначала на лист, потом на меня.

- Комиссия решила расширить географию моей камеры?

- Комиссия не знает. В третьем вагоне два места. На одно уже выписан билет для вдовы Татьяны Ратниковой.

Шутка исчезла из её лица.

- Фаддей.

- Документы настоящие настолько, насколько бывают настоящими документы, купленные у чиновника с больной сестрой. В Ревеле будет пароход. Через четыре дня ты окажешься за пределами империи.

- А браслет?

- У Демьяна есть слабость к крепкому чаю. У запасной двери слабость к тонкой отмычке. Через десять минут после нашего ухода он поймёт, что охраняет пустую примерочную.

- Вы это говорите так, будто крадёте не приговорённую, а ящик пружин.

- Ящики пружин реже спорят.

Она не взяла расписание.

Я добавил второй лист. Договор о мастерской был составлен на два имени. Без титула, без покровителя и без слова «помощница».

- В Стокгольме ждут не беглянку, - сказал я. - Ждут мастера по учебным устройствам. Я договорился о помещении и заказах. Половина дела твоя. Не моя лавка, в которой тебе позволят работать. Наша.

- Вы предлагаете бросить Милолику.

- Я предлагаю не ждать, пока Дымарские решат, что им проще похоронить ещё одного свидетеля.

- Арсений передал следствию книги собственной семьи.

- А его мать держала собственного сына в лечебнице семь часов и вырвала последнюю страницу. Я не знаю, кто из них победит. Не хочу проверять это твоей жизнью.

Таисия повернула рукоять станка чуть быстрее. Шум стал ровнее.

- Вы приготовили всё до моего ответа.

- Иначе это было бы красивое предложение, а не выход.

- Почему сейчас?

Наконец дошли до вопроса, который нельзя было решить отвёрткой.

- Потому что прежняя Эвлалия просила её спасать, - сказал я. - От долгов, от заказчиков, от собственной трусости. А когда я пытался, обвиняла в том, что считаю её слабой. Мы плохо умели отличать помощь от власти.

Таисия слушала, не отводя глаз.

- Я любил её. Наверное, часть меня продолжает любить женщину, которой уже нет. Но с тобой я не хочу продолжать старую историю. Ты не просишь открыть дверь. Ты вообще плохо просишь. Поэтому я хочу, чтобы у тебя был настоящий выбор.

- Фаддей...

- Не жалей меня заранее. Это неприятная привычка, особенно у красивых женщин.

- Я собиралась сказать, что вы хороший человек.

- Это ещё хуже. Обычно так сообщают, что хорошему человеку ничего не достанется.

Она коротко выдохнула. Почти смех, почти усталость.

- Я не побегу.

- Из-за дела?

- Из-за себя. Если я уеду сейчас, прежнюю Эвлалию навсегда оставят виновной во взрыве, а Милолика останется с вопросами, которые взрослые снова решили спрятать. Я не могу построить свою свободу из их молчания.

- Я мог бы возразить, что мёртвым всё равно.

- Но не станете.

- Не стану.

Она коснулась договорного листа кончиком здорового пальца.

- Равное партнёрство я ценю. И вас тоже. Только люблю другого.

Колесо продолжало греметь, хотя рукоять больше никто не вращал. Оно делало последние обороты, постепенно теряя скорость.

Я знал, кого она назовёт. Знание не служит обезболивающим.

- Князя, - сказал я.

- Арсения.

- У него тяжёлый характер.

- У меня тоже.

- Значит, мастерская могла бы разориться на ремонте мебели.

- Вы очень сердитесь?

Я сложил договор. Аккуратно, по прежним линиям.

- Достаточно, чтобы сегодня не желать ему доброго вечера. Но не настолько, чтобы превращать твой выбор в оскорбление мне.

- Спасибо.

- Не благодари за приличное поведение. Мужчины от этого быстро начинают считать его подвигом.

Теперь она засмеялась по-настоящему. Демьян посмотрел с лестницы, не понимая, что можно найти весёлого в опечатанном ящике.

Я убрал билеты во внутренний карман. Вечером их можно было вернуть кассиру. Паспорт придётся сжечь. Хорошая бумага не должна переживать плохое решение.

- Есть ещё одна дверь, - сказал я.

Из шва подкладки футляра для фонографа я вынул плоский стальной ключ.

Таисия перестала улыбаться.

- От чего он?

- От сейфа Эвлалии.

- В мастерской уже проводили обыск.

- Сейф не нашли.

- А вы знали.

- Знал.

Она не повысила голос. От этого стало хуже.

- Сколько времени ключ был у вас?

- С дня её ареста. Эвлалия спрятала его в моём фонографе. Оставила записку: не отдавать никому, если она сама не попросит.