- После того как единственная свидетельница изменилась до неузнаваемости.

- Зато вы, князь, удивительно узнаваемы. Всё ещё считаете подозрение доказательством.

- А вы всё ещё считаете дерзость алиби.

Сафронов постучал карандашом по столу.

- Господа, комиссия пришла изучать цилиндр, а не ваши характеры.

- Характеры изучать проще, - сказала я. - В них швы видны без увеличительного стекла.

Фаддей усмехнулся. Арсений не посмотрел в мою сторону.

Я попросила показать работу режущей головки на чистом восковом валике. Фаддей закрепил цилиндр, прогрел тонкую пластину над спиртовкой и опустил лезвие. Оно сняло узкую дорожку без крошек. Затем он повернул винт, и направляющие сошлись, прижимая края разреза.

- Эвлалия придумала прижим, - сказал он. - Театральным куклам требовались разные реплики. Заказывать отдельный цилиндр для каждой было дорого.

В памяти тела всплыл жест: два касания к винту, проверка ногтем, поворот на четверть. Я повторила его правой рукой. Ортез мешал согнуть запястье, но пальцы легли точно.

Фаддей замер.

- Ты помнишь.

- Рука помнит. Я - нет.

- Удобное различие, - произнёс Арсений.

Я подняла глаза.

- Вы хотели сказать что-то ещё?

- Нет, госпожа Ратникова.

«Госпожа Ратникова» после вчерашнего «Таисия» оказалось холоднее открытого окна.

Фаддей показал под увеличительным стеклом едва заметные полосы на копии поддельной записи. На слове «приказал» шов проходил прямо через гласную. На слове «оружие» воск имел другой оттенок.

- Голос собран минимум из пяти записей, - сказал он. - Возможно, больше. Я могу подтвердить способ, но не назвать руку.

- А инструмент? - спросил Корнев. - Второй существовал?

- Головок было три. Одна у меня. Одну Эвлалия продала странствующему театру. Третья исчезла из мастерской за месяц до взрыва.

- Вы сообщили об этом на суде?

Фаддей опустил взгляд.

- Нет.

- Почему?

- Потому что тогда пришлось бы признать, что мы подделывали голоса для представлений. Прокурор решил бы, что Эвлалия тем же способом изготовила угрозы и шантажировала заказчиков.

- То есть вы спасали её репутацию, скрыв то, что могло помочь защите, - сказал Арсений.

- Я думал, что спасаю.

- Вы ошиблись.

- А вы никогда?

Комната снова стала слишком тесной для двух мужчин.

Я закрыла коробку с режущей головкой.

- Нам нужны не ваши ошибки в сравнительной таблице. Нам нужны три записи.

Корнев принёс подлинный цилиндр Феликса, найденный в деревянной лисе, копию обвинительной записи из Златокрылой и официальный фонографический валик с речью Феликса на открытии мануфактуры. Оригиналы трогал только эксперт, остальные слушали копии через раздельные трубки.

Я предложила слепое сравнение. Чиновник закрыл номера плотной бумагой и обозначил цилиндры буквами. Никто из нас не знал, какой включают первым.

- Слушаем не слова, - объяснила я. - Фон. Игла записывает всё: шаги, станки, часы, скрип пола. Голос можно резать, а помещение остаётся в промежутках.

Первый цилиндр шуршал ровно. На заднем плане дважды ударили часы.

Второй содержал сухой ритм: короткий удар, пауза, два быстрых. Затем гул и снова удар.

Фаддей наклонил голову.

- Пресс.

- Какой? - спросил Сафронов.

- Кривошипный. Возвратная пружина стучит дважды.

Третий цилиндр записывали в большом зале. Там гуляло эхо, кто-то кашлянул, за окном проехала телега.

Чиновник снял бумагу. Вторым оказался поддельный голос.

- В третьем цехе стоит такой пресс, - сказал Арсений. - Для чеканки тонких латунных пластин.

- Цех закрыт после выставки, - напомнил Корнев.

- Сейчас закрыт, - возразил Фаддей. - Запись сделали раньше.

Мы прослушали участок снова. Я считала интервалы. Три удара занимали почти одинаковое время, но каждый четвёртый цикл запаздывал.

- Маховик с повреждённым зубом, - сказала я. - Один оборот проходит с задержкой.

Арсений подошёл к фонографу.

- В журнале ремонта должен быть номер пресса.

- Журналы третьего цеха приказано уничтожить как списанные, - сказал Корнев. - Мои люди успели опечатать помещение, но книги исчезли до их прихода.

- Зато звук не сожгли, - заметил Фаддей.

Мы сделали новую копию и отметили интервалы. Сафронов подписал протокол: обвинительный цилиндр составлен из частей, по меньшей мере один фрагмент записан рядом с неисправным прессом.

Это доказывало подделку голоса Феликса. Не доказывало невиновность Эвлалии. У неё был инструмент, навык и доступ к цехам. Доказательства умели поворачиваться нужной стороной.

Когда комиссия собиралась уходить, Фаддей вынул из внутреннего кармана потёртый конверт.

- Есть ещё письмо.

Я узнала почерк Эвлалии. Ровные буквы наклонялись вправо, последняя черта в каждом слове уходила вверх.

- То самое прекращение заказов? - спросила я.

- Подлинник. Я не отдал его в зимнем саду, потому что хотел сначала получить защиту комиссии.

Арсений взял конверт за угол.

- Вы торговались.

- Я не хотел оказаться в канале раньше, чем меня выслушают.

В письме Эвлалия писала, что после обнаружения взрывчатой смеси отказывается собирать двойные корпуса, возвращает чертежи и требует больше не использовать её имя в железнодорожных заказах. Подпись была несомненно её. Бумага пахла пылью, а не недавним дымом.

Корнев осмотрел штемпель.

- Дата исправлена.

Под числом «двенадцать» проступала стёртая петля другой цифры. На конверте стоял месяц до взрыва, но первоначальная дата могла быть позднее.

Фаддей побледнел.

- Я не исправлял.

- Конверт был у вас, - сказал Арсений.

- Письмо пришло без почты. Эвлалия передала его через мальчишку. Дату я вписал сам, когда прятал бумаги.

- И ошиблись месяцем?

- Нет.

Я попросила увеличительное стекло. Верхние чернила были более чёрными, но это могло зависеть от пера. Под ними виднелся изгиб, похожий на девятку.

- Само письмо не датировано, - сказала я. - Конверт ничего не доказывает, пока не установим, когда его изготовили и кто исправлял число.

- Письмо доказывает, что она пыталась выйти из дела, - возразил Фаддей.

- Или создаёт для неё удобную защиту задним числом, - сказал Арсений.

Я посмотрела на него.

- Вы снова решили, какая версия удобна?

Он выдержал мой взгляд.

- Я перечисляю возможность.

- Тогда перечисляйте все. Письмо могли исправить против неё, чтобы сделать улику ненадёжной. Могли исправить в её пользу. Мог ошибиться Фаддей. Могла сама Эвлалия.

Фаддей сел рядом и осторожно развернул письмо. Мы вместе изучали нажим, складки и водяной знак. Он подвинул лампу, я удержала край деревянной линейкой, чтобы не касаться бумаги повязкой.

- Смотри, - сказал он. - Здесь след от медной стружки. Она писала за рабочим столом.

Мне снова досталась короткая вспышка памяти тела: вечерняя лампа, запах мастики, мужская рука, ставящая чашку справа. Не лицо. Только уверенность, что рядом находился человек, которому Эвлалия доверяла.

- У тебя дрожат пальцы, - тихо сказал Фаддей.

- Правая рука устала.

- Я могу держать линейку.

Он взял её без лишней жалости. Именно так помогали мастеру, а не больной. Я была благодарна.

Арсений стоял в двух шагах и разговаривал с Корневым. Голос его оставался ровным, но все короткие ответы он произносил, глядя на наши руки.

Когда комиссия ушла, Фаддей задержался у двери.

- Ты могла бы заниматься с фонографом каждый день, - сказал он. - Иногда движения возвращают не только навык.

- Или возвращают то, что человек не хотел помнить, - ответила я.

- Эвлалия хотела выйти. Это письмо настоящее.

- Настоящая бумага тоже может лгать.

- Ты говоришь как он.

Арсений застегнул папку.

- А вы говорите с осуждённой так, словно уже получили право распоряжаться её временем.

Фаддей повернулся.