Она напоминала лабиринт из детской газеты для богатеев, выписывавших столичную прессу — если бы у этого лабиринта не было ни начала, ни конца.

— Инкрамантия не знает более конкретных заклинаний, чем это; я подумал, что это идеальная отправная точка. Данная инкра была открыта случайно художником по имени Нохоло Дании… — Хари, казалось, просто не мог не предаться своему любимому занятию (пусть даже перед ним была всего одна слушательница): он пустился в рассказ об истории создания формулы «От барвинка к кобальту», хотя, судя по всему, изначально вовсе не планировал вдаваться в такие подробности.

Было в этом что-то невероятно очаровательное — то, как он не мог сопротивляться желанию учить, делиться знаниями до тех пор, пока перед ним сидит жадный до учебы человек, а Одра была ох как жадна до них.

— …хотя некоторые назвали бы его не художником и даже не творцом, а безумцем. Впрочем, безумцем успешным — ему даже довелось расписывать стены королевской резиденции. Однако он родился не в богатстве и горел идеей найти способ сэкономить художникам монеты. Красящие порошки и масла нынче дороги, а в те времена — и подавно. Что, если покупать самый дешевый порошок в лавке ремесленника и превращать его в любой желаемый цвет? И не используя для этого волокна редких и дорогих растений или панцири дюжины жуков, а просто применив инкру?

Он сколотил бы целое состояние, его имя славили бы в каждой таверне, а барды слагали бы о нем баллады.

Одра затаив дыхание слушала рассказ о судьбе Нохоло. Ей казалось, будто она видит его воочию, чувствует его искреннее стремление к знаниям и желание поделиться ими с миром.

— К сожалению, он помешался на этой идее; то, что начиналось как простое любопытство, стало смыслом всей его жизни. Он забросил своих покровителей, даже самого короля, и вовсе оставил живопись ради этой единственной цели. Одержимость поглотила его, подчинив себе последние десятилетия его жизни, и преуспеть ему удалось всего один-единственный раз. Причем цвет на выходе должен был быть строго барвинковым, а превращаться он умел только в один конкретный оттенок кобальтового.

— И все же, — выдохнула Одра, захваченная этой историей. — У него получилось.

Хари тепло улыбнулся и кивнул. — Это да. И хотя он создал безумно сложную инкру, на прорисовку которой уходит уйма времени, она работает. И если заклинание сотворено верно, с использованием нужного оттенка барвинкового, результат будет абсолютно одинаковым каждый раз.

Одра вгляделась в начертание.

Оно и впрямь было запутанным, и теперь ей стало понятно, почему многие считали Нохоло Дании безумцем. Хотя в ее глазах это творение вовсе не выглядело пороком больного разума: глядя на замысловатый и переплетенный глиф, она видела лишь красоту линий и чистейшее искусство. Одра могла лишь догадываться, насколько искусным и талантливым был Дании изначально, раз создал столь сложную и детализированную вязь.

Эта инкра не имела никакого отношения к жизни или росту, и Одра совершенно не представляла, чему здесь вообще можно пойти не так. В ее понимании у цветов были свои противоположности — холодные и теплые тона. К тому же, опираясь на теорию цветового круга, с которой она была хорошо знакома благодаря матери-художнице, существовали классические контрасты. Например, оранжевый и синий — самое популярное сочетание у современных живописцев из Солт-Холлоу, учитывая все оттенки морской воды, скал и привычку местных рассветов и закатов поражать воображение своей яркостью. Но повлияет ли ее собственное знание колористики на эту конкретную инкру?

Она очень надеялась, что Хари прав и этот узкоспециализированный тип заклинаний наконец вытащит ее из беды.

— Но… — Она нахмурилась. — У меня нет ничего барвинкового…

Хари усмехнулся, достал из ящика стола тонкую жестяную коробочку и протянул ей.

Она взяла ее, и ее пальцы едва заметно коснулись его кожи.

Ей показалось или от этого мимолетного прикосновения по телу действительно пробежал теплый трепет?

Одра поставила коробочку на стол и приподняла крышку.

Внутри лежали тринадцать безупречных масляных мелков из сухой прессованной пастели. Она помнила, как однажды отец подарил матери набор из шести таких мелков на именинный день. Она не знала, во сколько это обошлось отцу, но судя по тому, как плакала мать и как бережно, буквально по миллиметру тратила каждый мелок, можно было лишь догадываться о его ценности. А здесь их было тринадцать. Ее взгляд задержался на барвинковом мелке — светло-лиловый цвет весело и ярко светился между двумя оттенками зеленого. Ее матерью была бы счастлива получить доступ к такому богатству красок.

— Положи барвинковый мелок на тренировочный пергамент.

Она послушалась.

— А теперь изучи инкру. Видишь, как этот участок… — он указал на конкретный изгиб одной из линий, — …имеет вот эту петельку справа, но ее нет слева? Ты ни в коем случае не должна ее пропустить. И вот здесь…

Он указывал на скрытые нюансы знака — на те детали, которые казались ей случайными или к которым рука интуитивно сопротивлялась при копировании.

Одра никогда в жизни не концентрировалась так истово на одном-единственном рисунке, но теперь она изучала чертеж так, от этого зависела ее жизнь. Вполне возможно, так оно и было.

— Когда будешь готова, очисти разум. Не думай о барвинке или кобальте. Если с этими оттенками связаны какие-то воспоминания — а я вижу, что с этими мелками у тебя явно что-то связано, — выбрось это из головы. Забудь про ассоциации, даже не пытайся вообразить то, что эта инкра должна сделать. Твоя задача — не перекрасить масляный брусок. Твоя задача — просто сотворить инкру.

Одра кивнула, прикусив губу. Бровь была нахмурена от предельной концентрации, пока она изучала каждый завиток и петлю этого лабиринтного знака.

— Хорошо.

Когда ей показалось, что она запечатлела в памяти каждый изгиб, петлю и поворот, она взяла перо и принялась переносить инкру на тренировочный пергамент, прямо под мелок.

В кончиках пальцев запульсировало тепло, сердце заколотилось быстрее, а в подушечке большого пальца, прижимавшей перо, возникло ощущение легкого электрического разряда. Но она держала мысли кристально чистыми, сосредоточившись лишь на одном — выписать инкру безупречно, в точности так, как она была начертана на странице.

Она не думала о масляном мелке, удерживая внимание исключительно на точке соприкосновения пера с пергаментом.

Когда рука начала затекать от напряжения, она заставила себя продолжить. Инкры нельзя чертить урывками — их нужно выводить единым непрерывным движением, кончик пера не имел права ни остановиться, ни оторваться от бумаги.

Наконец она замкнула лабиринтоподобный узор, положила перо и зажмурилась. Она растопырила пальцы, отчаянно желая их размять, но подавила это желание; ей вовсе не хотелось выглядеть слабой перед Хари.

Она до ужаса боялась посмотреть на результат.

Неужели барвинковый цвет действительно сменился на кобальтовый?

Или она просто потратила полчаса на кропотливое выведение инкри впустую?

— Открой глаза, Одра, — велел Хари.

Она подчинилась.

Прямо на столе лежал безупречный масляный мелок насыщенного кобальтового цвета. Она взяла его дрожащими пальцами и поднесла ближе. Перепутать кобальтовый с барвинковым было невозможно — цвета разительно отличались. Она подняла взгляд на гордое лицо Хари. Он улыбался, даже ухмылялся.

— Чертовски хороший я все-таки преподаватель, — заметил он.

Одра рассмеялась, поднимая мелок выше.

— У меня получилось!

— Получилось.

— Может, разберем еще одну инкру? — Она чувствовала себя опьяненной, непобедимой. Словно теперь, когда ей покорилось это заклинание, она сможет освоить любую инкру, подчинить своей воле что угодно.

— Еще успеем. Приходи в следующий Санктум в то же время, и я подготовлю для тебя следующее испытание. А пока не запускай учебу и постарайся осилить как можно больше тех фолиантов в те редкие минуты отдыха, что у тебя есть.