Следующие лет пятьсот, по мере смены сезонов, все соседние государства будут терзаться вопросами: не родится ли следующий Наследник на их землях? Не подошел ли к концу золотой век Зенаиды? Впервые за столетия им придется опасаться вторжений не только со стороны демонов из Завесного Мира, но и со стороны собственных соседей.

Одра преуспевала в истории, хотя часто задавалась вопросом: зачем они зубрят все эти детали, если большинство адептов все равно скормят демонам, лишь бы сдержать их орды? Знание победителя битвы тысячелетней давности никак не поможет, когда в твою плоть вцепятся зубы чудовища. В инкрамантии она держалась средне — до тех пор, пока от нее не требовалось творить реальные заклинания. Но труднее всего ей давалась боевая подготовка: она была дочерью трактирщика, выросшей за мытьем полов, сменой постелей, стряпней и умением увертываться от нетрезвых и зачастую распутных посетителей, а вовсе не профессиональной убийцей, способной распороть мечом тварь.

Уайлдер искренне переживала за нее: Одра то и дело ловила на себе ее сосредоточенные, хмурые взгляды. Каллум же откровенно злился и не скрывал своего раздражения, когда Одра наотрез отказывалась делиться тревогами, столь явно омрачавшими ее мысли. Одра почти ничего не ела, снедаемая мучительным страхом, и это сказывалось на ней. Несмотря на мышечную массу, набранную благодаря ежедневным тренировкам, она начала стремительно терять в весе.

И все же она с головой ушла в занятия, упражняясь с мечом и посохом при любой выпавшей возможности.

Уж раз ей суждено жить под дамокловым мечом угрозы со стороны демонов, стоит по крайней мере научиться их убивать.

Когда их часы отдыха совпадали, Одра тренировалась вместе с Каллумом и Уайлдер. Серша присоединялась к ним редко: в гильдии Эхинацеи почти не уделяли внимания физическому бою, сосредоточившись на искусстве исцеления.

Каллум осваивал боевые искусства легко, предпочитая полуторный меч ростом с Саму Одра — такой тяжелый, что она едва могла его поднять. Уайлдер двигалась подобно воде, а ее клинок казался естественным продолжением ее рук и ног. Эта воительница тренировалась годами, и это было заметно во всем, но еще сильнее впечатлял ее ум — куда больше, чем безупречное владение посохом, мечом, кинжалами, луком и стрелами. Девушка из теневого класса обладала прирожденным стратегическим даром.

Военные игры коммандера Ренвика набирали обороты. Большую часть дней класс делили на команды и заставляли играть в войну. Больше всего из дней боевой подготовки Одра ненавидела те, когда проигравшая команда должна была в конце занятия убирать оружие, заглаживать царапины и следы от ударов на песке и глине, чтобы у следующего потока была свежая площадка для спаррингов. И без того истощенная к концу урока, она с трудом убирала оружие, рискуя порезаться или уронить его — а если оно падало в грязь, ей приходилось заново затачивать и чистить клинки.

Одра поглощала заданные коммандером Ренвиком тексты по тактике, стратегии и военному делу, а затем брала в библиотеке дополнительные книги и читала и их тоже.

Однако как бы сильно она ни занимала себя делами, шепот становился только громче.

То, что начиналось с ее имени, шепотом слетавшего в пустоте жилого корпуса, переросло в полноценные односторонние разговоры… уловимые лишь краем слуха, ускользающие от понимания. Голоса были молодыми и старыми, мужскими и женскими, все призрачные, чуждые и пугающие. Одра начинала думать, что сходит с ума, — но до смерти боялась кому-либо об этом рассказать.

Маргарита была безутешна, а реакцией преподавателей стало выпущенное ей в глаз стрелу. Что они сделают, если узнают, что Одра слышит голоса? А ее друзья и так несли тяжелый груз собственных забот, стрессов и горя. Одра не могла заставить себя признаться им — а когда она находилась рядом с ними, наваждение отступало; она могла подавить его, игнорировать.

И насколько Одра могла судить, она была в этом одинока — единственная, кого преследовали эти шепоты и аномалии окружающего мира. В один момент какая-нибудь статуя казалась не более чем изображением героя или божества фей — прекрасной закутанной в вуаль мраморной женщиной в гирляндах из лоз, мха и благочестия, а в следующий превращалась в демона из плоти и крови, рычащего и пускающего слюни, чей жестокий желтый взгляд впивался в нее так, словно она была едой, словно все, чего он хотел, — это разодрать ее кожу, хрустнуть ее костями и вылакать костный мозг. Одра научилась не смотреть прямо на статуи или произведения искусства; даже плиточные мозаики на арочном потолке атриума были небезопасны. Она слишком часто позорилась, вздрагивая на уроках или вскрикивая от испуга, заставляя других адептов шарахаться в коридорах.

Что же касается инкр… Одра так и не смогла разрешить эту проблему самостоятельно. Именно поэтому она оказалась на первом этаже, шагая взад-вперед по коридору перед дверьми, за которыми располагались личные кабинеты ученых Холивера. На этот раз у дверей ученого Хари не толпились адепты. Он быстро завоевал всеобщую любовь; было обычным делом увидеть целые группки новичков, околачивающихся рядом просто ради разговора.

Одра не была полностью невосприимчива к его обаянию: она признавала, что ученый Хари хорош собой — его янтарные глаза и готовность улыбнуться заставляли адептов терять бдительность, чувствуя себя почти как дома, желанными и, что самое главное, понятыми. Ученый Хари часто служил целебным бальзамом в этой неумолимой, выстроенной по струночке машине академии Холивер.

Это была идеальная возможность встретиться с ним, и все же она расхаживала туда-сюда перед его дверью, игнорируя призрака, примостившегося на перилах слева от нее и горько рыдающего в свои одежды; она никак не могла придумать, как спросить его о том, как сымитировать сотворение инкр, не вызвав у него подозрений в своем провале, а этого ей хотелось меньше всего на свете.

У самой Одры было несколько догадок насчет того, почему именно она оказалась единственным свидетелем этих аномалий и почему ее собственные инкры никогда не делали того, что должны были, — но она не позволяла себе додумать эти мысли до конца, даже наедине с собой. Меньше всего ей хотелось навести ученого Хари на тот же путь.

И все же она отчаянно нуждалась в помощи.

Ученый Хари был неисчерпаемым кладезем знаний; он знал так много, что у Одры часто кружилась голова от того, как легко у него находился ответ на любой вопрос. Хотя именно этот ум, который она в нем так восхищала, сейчас и вызывал ее досаду.

К черту всё. Прежде чем она окончательно растеряла всю храбрость, она подняла кулак и постучала.

Он велел ей войти, и она приоткрыла дверь на щелочку, просунув внутрь голову.

Ученый Хари сидел за своим столом, проверяя стопку заданий.

Судя по всему, это была сданная ими на прошлой неделе работа о Договоре Семи Рек и о том, как завершение конфликта подстегнуло мини-ренессанс новых инкр — хитрая сделка, в результате которой Зенаида заполучила огромный кусок земли в обмен на зерно.

— Ваши часы приема уже закончились?

— Закончились, но, как я вижу, это не помешало тебе прервать меня.

Плечи Одры поникли, она пробормотала извинения и уже собралась закрыть дверь, чтобы шмыгнуть обратно в коридор.

— Но раз уж ты проделала весь этот путь, можешь задать свой вопрос. — Он отложил перо и откинулся на спинку стула, впервые посмотрев на нее по-настоящему с того момента, как она заглянула в кабинет.

Она замялась. Она до сих пор не знала, как именно сформулировать вопрос…

Вздох.

— Одра, ты выпускаешь тепло из камина, который и так из последних сил пытается обогреть хотя бы эту маленькую комнатку в таком сквозном замке. Заходи, садись.

Одра протиснулась в дверь целиком и опустилась на круглое кресло напротив его стола. Она не удержалась и бросила взгляд на стопку бумаг.

Неужели он уже проверил ее работу?

Что он подумал об истории, которую она вставила в эссе — о несправедливых итогах договора? Зенаида, королевство, в котором весна наступает раньше, а зима позже всех, обладала самыми богатыми почвами; их урожаи переживали любые морозы в империи. Зенаидские провидцы точно знали, когда закончится сезон, и у них было вдоволь зерна. Вместо того чтобы поделиться с Интьянской империей, они предпочли воспользоваться их бедственным положением. Зерно в обмен на землю.